Евгения Ринская – Тени Дома с башенкой (страница 2)

– Наверное, подростки баловались, – медленно ответила она.

У Риммы Борисовны был повод удивляться – еще накануне она заглядывала сюда, чтобы подготовить инструменты к субботнику. И могла поклясться, что дверь была чистой. Насколько вообще может быть чистой дверь старого заброшенного дома.

– Бардак какой-то, – отрезала Марья Власьевна.

Жена бывшего главы горкома, а потом, почти без перерыва – главы района, она привыкла считать себя ответственной за вверенную ее мужу местность. Многое, конечно, с тех пор изменилось – вместо закрытого дачного поселка для своих вокруг Неприновки разросся дачный мегаполис с ревущими на озере катерами и гидроциклами, снующими по дорожкам квадроциклами и лабиринтами глухих заборов. По выходным к вечеру в округе теперь пахло не сладковатым дурманом лип, а удушливым ароматом пережаренного мяса. Нести свой крест в подобных обстоятельствах становилось все труднее. Тем не менее, не в характере Марьи Власьевны было пасовать перед такими сложностями.

И теперь она явилась на это сомнительное во всех смыслах мероприятие для того, чтобы проинспектировать нового жителя деревни, а заодно и состояние давно погибающего дома. Ну и, может быть, самую, конечно, малость – из застарелого уважения к самому слову «субботник». И вот, как выяснилось, здесь действительно не обойтись было без ее участия.

– Завтра же напишу в чат деревни, – в предвкушении произнесла она. – Пусть держат на коротком поводке своих дичков.

Затем незнакомая командирша ненадолго задумалась и хлопнула себя по массивным бедрам.

– Никуда не уходи, – строго сказала она Римме Борисовне и заспешила вниз.

Та послушно присела на деревянное крыльцо и погрузилась в неприятные размышления – ей хотелось верить, что неряшливая картинка на дверях была просто проделками скучающих подростков, но она искренне не понимала: жители не проявляли к дому никакого интереса на протяжении нескольких месяцев, что она им владела. Откуда же теперь здесь взялась эта странная надпись?

Вскоре внизу появилась Марья Власьевна с ведром краски в одной руке и валиком – в другой. Поднявшись к дому, она опустила добычу у ног Риммы Борисовны.

– Там Огурцова на соседней улице делает гараж, она мне давно еще должна была, – коротко пояснила она. – Держи.

Римма Борисовна присмотрелась – судя по обводам на ведре, в нем плескалась жизнерадостная ярко-желтая краска. Делать было нечего. Она поднялась и приняла из рук Марьи Власьевны валик, словно меч.

Спустя час работы, с гудящими от напряжения плечами женщины внимательно осмотрели свое творение. На темном доме теперь красовалась ярко-желтая жизнерадостная дверь. Черной краски на ней простыл и след, зато появились следы трех слоев не слишком ровно нанесенной краски.

– Ну вот, – удовлетворенно проговорила Марья Власьевна. – А теперь можно и субботник.

Монументальная фигура гостьи (Римма Борисовна мысленно предпочла называть ее так) скрылась в глубине двора, оставив порядком утомившуюся Римму Борисовну в одиночестве.

Вскоре та вынырнула из-за угла и бережно отряхнула ладони.

– На дальних яблонях у тебя ржавчина, зайди потом ко мне, я дам, чем обработать, – веско сказала она. – А справа уже борщевик заходит. Тебе бы овсяницу посеять или клевер. Ну, где там твои грабли? Пойдем работать.

Она оказалась женщиной хоть и бесцеремонной до крайности (Римма Борисовна объяснила себе это издержками жизни в сельской местности), но хозяйственной. Вдвоем они смогли за полдня собрать большую часть скопившегося в просторном саду мусора и сложить его в одну впечатляющую кучу. После чего Марья Власьевна выпрямилась, хрустнула поясницей и посмотрела на дом.

– Открывай, хозяйка.

Римма Борисовна, которая буквально только что присела на остатки старой яблони в надежде перевести дух, внутренне заметалась – последний час она только и ждала, когда гостья выдохнется и можно будет торжественно завершить субботник. Ни ходить по заваленному старьем дому, ни, тем более, работать в нем ей сейчас совершенно не хотелось.

Впервые за прошедший год Римма Борисовна усомнилась в правильности своего решения выполнить последнюю просьбу мужа – да и вообще в том, что находился в тот момент он в трезвом уме. Но обещание есть обещание.

Медленно, путаясь в ногах и чертыхаясь про себя, она побрела вслед за шествовавшей широкими шагами Марьей Власьевной.

Легко оттащив в сторону перегородившую проход мебель, Марья Власьевна нырнула в темную анфиладу комнат.

Даже в этом, давно заброшенном, состоянии здание еще умело впечатлять, подумала Римма Борисовна, остановившись в коридоре. Высокие сводчатые потолки, поддерживаемые подгнившими готическими балками, даже сквозь многослойную паутину смотрелись величественно. В отличие от веранды с ее изящными фестончатыми окнами, коридор освещал только тусклый свет расположенного в дальнем конце окна. Вдоль всей стены тянулись высокие арочные двери. Римма Борисовна знала, что когда-то – пусть и непродолжительное время – здание занимала школа. «Повезло же кому-то учиться в такой обстановке», – в который раз с легкой завистью подумала она.

Из размышлений ее вывел командный голос Марьи Власьевны. Оценив состояние напарницы, та распорядилась просто.

– Я сейчас тут разберу маленько, а ты стой там – я тебе буду мусор подавать, потом его вместе вынесем, – Римма Борисовна обессиленно кивнула.

Марья Власьевна задумчиво покрутила почти истлевшую картонную обложку от пластинки. Потом бросила ее в сторону Риммы Борисовны – как фрисби.

– А ты откуда к нам?

– Из Москвы, – Римма Борисовна, с трудом изловчившись, поймала этот замысловатый пас. – Муж умер, я вот сюда приехала, домом заниматься.

– Не боишься? – Римма Борисовна непонимающе посмотрела на собеседницу. Марья Власьевна вздохнула. – Здание-то гнилое.

Под ноги Римме Борисовне приземлилась извлеченная из недр особняка связка газет. Она вяло отбросила их в сторону.

– Оно не гнилое, а заброшенное – вот отмоем, и слава будет другая, – она с нежностью провела рукой по старой изысканной резьбе, обрамляющей дверной проем.

В этих вялых препирательства прошла, казалось Римме Борисовне, целая вечность, за время которой ее спутница перевернула и смешала все слои истории несчастного дома, на протяжении десятилетий оседавшие в его тишине в виде бумажек, фантиков, обложек, картонок, банок и бутылок.

Наконец, тяжело ступая по устало поскрипывающему полу, Марья Власьевна вышла из очередной комнаты, сжимая в руках какое-то тряпье, и посмотрела на темную винтовую лестницу, круто уходившую наверх.

– Там была уже? – строго спросила Марья Власьевна.

Римма Борисовна знала, что там, в башенке, находилась изящная смотровая комната. Но единственного раза, который она туда заглянула, хватило, чтобы понять, что еще много десятилетий назад ее превратили в кладовую и надежды быстро разделаться со скопившимся там хламом не было.

– Да. Ну, ничего интересного, – сказала она, надеясь, что неутомимая женщина откажется от бессмысленной затеи.

Но та уже решительно шагала наверх.

– Да тут убираться и убираться, – донесся до нее глухой голос гостьи.

А затем прямо у ног Риммы Борисовны тяжело шмякнулся старый дермантиновый портфель. Она автоматически перекинула его в общую кучу и отступила на пару шагов, чтобы не пасть жертвой пропыленного мусора, сыпавшегося на ее голову. Спустя какое-то время этот поток прекратился и Марья Власьевна, отряхивая руки, появилась на скрипучих ступенях.

– Там у тебя мебели, – кивнула она наверх. – На целый магазин.

Она глянула на образовавшуюся на полу гору хлама.

– Потащили это на улицу.

В саду Марья Власьевна выкатила в центр двора большую бочку – ее привезли нанятые Риммой Борисовной работники, да так и бросили. Гостья наломала сухие ветки у ближайшей яблони, пошарила в кармане рубашки на обширной груди и извлекла оттуда спички. Чиркнула, не донесла бледный огонек до бочки, чертыхнулась и чиркнула еще раз – уже над самой бочкой. Подождала, пока яблоневые ветки, выпустив облако едкого дыма, разгорятся.

Деловито осмотревшись, она подхватила с земли портфель, торчавший со дна кучи. Щелкнула замком, бросила взгляд внутрь и поморщилась.

– Господи, старые тетради, классные журналы, ну накопили.

Решительным движением она высоко подняла портфель, распахнув его над жерлом бочки.

– Тетради? Журналы? Стой! – очнулась вдруг Римма Борисовна.

Она кинулась вперед и едва успела подхватить посыпавшиеся из недр портфеля старые бумаги у самого огня. Пламя слегка лизнуло запястье и Римма Борисовна сморщилась от боли, но добычу не выпустила.

– Мать, ты перегрелась что ли? – Марья Власьевна с недоумением смотрела на нее, все еще удерживая портфель.

– Это же архив, – торопливо объяснила Римма Борисовна, забирая у нее сумку и запихивая внутрь старые бумаги. – Все может представлять ценность.

– Какой архив! Это от школы еще старой осталось. Нам когда новую строили, тут пять лет дети сидели. Потом-то переехали, а это вот – валяется. Дурью-то не майся.

Римма Борисовна прижала в груди портфель.

– А я говорю, архив. Все это требует изучения.

Мария Власьевна уперла руки в бока.

– Какого изучения? Это старая, никому не нужная руина – здесь сначала был склад, потом школа, потом контора а потом оно и вовсе пустовало. Что тут изучать?