Евгения Райнеш – Шальная Крада (страница 11)

Сама не видела, но слышала, что есть такие умельцы — ради потехи превращать честной народ во всяких зверушек.

— Не обернешься, — сказал парень. — Ладно, пока, Крада. Вот и познакомились.

И уже точно поднес свирель к ярким губам, затянул свою нежную мусику, от которой тут же навернулись слезы на глаза. Крада зажала уши и бросилась прочь. Так как чувствовала, что еще немного — и никуда не уйдет. Вот сколько он будет играть, столько и останется у подножья дерева. Может, до самой смерти. А ей оно надо?

В общем, бежала Крада, не переводя дух, пока под ногами опять не почувствовала зеленую траву. Только тогда остановилась. Вернее, упала на землю и закашлялась. Грудь раздирало, в горле першил колючий ком, все тело невыносимо зудело, горели ступни, которые в таком пекле лаптями не спасти.

Когда немного отдышалась, набралась смелости оглянуться назад. На месте, где им и положено, высились неприступные горы — преграда Нетечи. Вроде и близко, но если идти к ним, то не дойдешь. Многие пробовали. Идешь, идешь, горы на месте стоят, но не приближаются. Вот совсем. Самый упорный три месяца шел. Ему еду родные и друзья приносили. Все равно не дошел. Вот так-то. А у нее как получилось? Может, приснилось?

Самое странное: Крада не помнила, как переходила горы. Вообще. Как бежала по полю — знала. И синий блеск стрекозы перед глазами. А вот горы из памяти выкинуло напрочь.

Она посмотрела вверх-вниз, по сторонам. Небо над головой голубое, а за хребтом — вечные серые тучи. Если приглядеться, можно увидеть клочья копоти, поднимающиеся к небу. В руке почувствовала что-то гладкое, круглое. Пузырек, который кинул ей тот, кто назвался Лынем, не пригрезился. Если только сон не продолжается.

Рассмотрела внимательно пузырек. Красивый. Необычайно гладкий, без единого зазора. Про такое Крада только слышала, что из неведомых земель, где говорят непонятно. Фарфор называется. Крышечка резная, вроде как золотая, покрытая тонкой вязью. Хороший подарок. Богатый. Такое ей присниться точно не могло.

Ладно, сиди не сиди, а ясности не прибавится. Голова кружилась, и хотелось пить. Крада спрятала пузырек в укромное место на груди, под черницей, поднялась и побрела в самую верную сторону: противоположную от гор.

Когда впереди блеснуло озерцо, больше напоминающее глубокую лужу, Крада припустила со всех ног. Добежав, упала на колени и принялась зачерпывать воду ладошками. Пила жадно, смывая изнутри черную копоть, едко обложившую горло. Когда наконец-то жуткое першение немного прекратилось, щедрыми пригоршнями умыла лицо и шею. Но и этого оказалось мало, ощущение грязи свербело по всему телу. Прямо в чернице (все равно уже забрызгала и грудь, и колени) полезла по скользкой глине в озерцо, путаясь облепившим ноги подолом в прибрежной изумрудной ряске.

Приятная теплая вода обняла со всех сторон, смывая копоть и заботы. Крада окунулась с головой, поплыла, отфыркиваясь как конь. Озерцо было мелкое, пересохшее, ноги иногда задевали дно, и тогда ее окутывала взбаламученная илистая взвесь. Но все равно она казалась гораздо приятнее, чем смрад на берегу Нетечи.

Плавала Крада долго. И хорошо было, и домой очень не хотелось возвращаться. А когда вылезла, отжала и подол, и растрепавшуюся косу, то вспомнила о подарке. Сначала испугалась, а потом с облегчением обнаружила, что пузырек на месте — у груди под черницей.

Она некоторое время смотрела на него, раздумывая, намазаться ли, рискнуть или не стоит? А вдруг подарок и в самом деле подействует, как нужно, а не превратит ее в жабу? Осторожность уступила место любопытству.

С усилием раскупорив крышечку, Крада капнула на ладонь смолисто-тягучей жидкостью из склянки. Капля пахла… В общем, так себе пахла. Несло гарью. Но только первые мгновения, как раскупорила пузырек. А потом дух Нетечи испарился, и тогда Крада пробно мазнула старый синяк на лодыжке. Через минуту он исчез. В самом деле, сразу пополз краями к середине, съежился и пропал, втянувшись в одну точку.

Дар Лыня незнакомой девушке был воистину бесценен.

Мертвая вода.

Крада тогда этим даром направо и налево пользовалась, так что на месяц только и хватило — случайные синяки да ушибы заживлять. Вообще-то мертвая вода ей очень понравилась. Она оказалась полезной вещью, но в шальной жизни заканчивалась слишком уж быстро. Побаловалась девочка по неразумному малолетству, извела зазря бесценный подарок, а потом спрятала опустошенный пузырек где-то на полке между горшками, да и забыла.

А вдруг в нем еще что-то осталось?

Путем недолгих изысканий дареный пузырек обнаружился закатившимся под разломанную лавку, когда вместе с сорванной полкой все ее содержимое полетело вниз. Крада опустилась на колени, шаря под обломками среди колючих щепок и мелких глиняных черепков. Когда пузырек оказался в руке, выяснилось: красивая крышечка отлетела во время падения. Смутная надежда на то, что там что-либо осталось, испарилась вместе с драгоценной водой Нетечи.

Прости, незнакомец, но мертвой воды больше нет.

Стоило ли Краде попытаться снова проникнуть на берег Нетечи? Вдруг этот Лынь опять там «скучает»? Откуда у него драгоценная вода, которая только, возможно, у верховного капена под огромным замком хранится, Крада старалась не думать. Это тянуло за собой следующий вопрос: кто он вообще такой? Что-то ей подсказывало: в этом случае полностью себя оправдывает одна из батюшкиных присказок «Меньше знаешь, лучше спишь».

Крада вздохнула и принялась за то, что требовалось сделать в первую очередь. Вытащила меч, завернула в чистую тряпицу и опять убрала под кровать. Нашла целый горшок, смела с печи мучную пыль и осколки.

Домник где-то дулся, наверное, на лживые обвинения в разгульном пьянстве, так что пришлось самой наскоро сварить жидкую кашу из первой попавшейся крупы. Она вообще не очень хорошо готовила. Незачем было, да и домник разленился. Все хозяйства приносили еду — урок — по очереди, каждое утро перед воротами стояли туески с супами, кашами, пирогами. Всегда свежими и заботливо закутанными в тряпочки, чтобы быстро не остывало.

С трудом всунула несколько ложек каши в рот чужака. Пришлось разжимать плотно сжатые зубы, каша текла по подбородку, оставляя белые борозды. Но что-то в него все же попало, не могло не попасть, Крада очень старалась. И даже сама доела остатки, хотя постная жидкая каша ей была невкусна. Не подгорела, и ладно!

А затем Крада принялась убирать погром, который учинили ночные стригоны. Батюшка всегда подчеркивал, что чистота — главное в знахарском деле. А ей еще раны промывать, да травами этого вражину отпаивать.

Через несколько часов на заднем дворе она, мокрая от пота и клейкая от влажной муки, с удовлетворением оглядела приготовленный костер. Изрубленные туши нетопырей громоздились вперемешку с изломанной в щепу мебелью, той, что уже не подлежала восстановлению. Все это Крада завалила сухой травой и ветками на случай, если соседи полюбопытствуют, чем это тут занимаются.

Домник помогал, когда она отворачивалась, не рисковал показываться на глаза. Но Крада замечала: то тут, то там словно сами собой возвращаются на место разбросанные по двору предметы, заметается к костровищу мелкий мусор, дверь в сараюшке, что болталась на одной петле, выправилась. После очередной ходки за порцией мертвый стригонов Крада увидела у костра букетик свежесорванных полевых цветов. Все-таки домник имел совесть.

Огонь схватился радостно и крепко, но девушка не успела перевести дух, как от костра повалил темный вонючий смрад. Стараясь дышать ртом, она решила, что придумает объяснение для соседей потом, а сейчас главное — избавиться от этой погани.

Но никто не пришел выяснять, что такого вонючего Крада сжигает на заднем дворе. Так как вся Застава торопилась к сторожевым воротам. Смолк стук молота о наковальню в кузне, на полпути остановился ржавый скрип ворот колодца, кажется, даже собаки притихли, не оглашая окрестности громким лаем. Люди отрывались от дел, бросали работу. Хлопали со всех сторон калитки, шарканье лаптей снова и снова пронеслось с центральной улицы, торопливые негромкие говорки.

Явно там что-то случилось.

Крада залила остатки костра, крепко закрыла дверь в избу — вдруг кто сунется без спроса и обнаружит ее находку? — и, как была в чернице весты, так и отправилась вслед за опаздывающими на неведомое зрелище.

За воротами угрюмые ратаи стояли около туши чудища, которое Краде было очень даже знакомо. В последний раз она видела этот труп, наполовину вылезший из ямы. Заставцы столпились в отдалении, перешептывались с опаской, но не уходили. Жадно вглядывались в морду, на которой и после смерти застыло страдание.

Чет вышел вперед, хмуро откашлялся. Он был близким другом батюшки, до сих пор, когда говорил о нем, не мог унять в голосе печальное сожаление. Белые длинные волосы, перехваченные железным ратайским очельем, усталый взгляд, глаза раньше голубые, а теперь — бледные, выцветшие, почти белые. Фигура с годами становилась все шире, кряжестее, словно Чет врастал в землю. Впервые в жизни Крада испугалась за него, вдруг почувствовав, что не так далеко время, когда единственный оставшийся близкий человек уйдет в навь.

— Это выкрутень, — объявил он. — Тот, что сожрал пастуха Батуру и дровосека Гарана из Чудинок.