Евгения Райнеш – Шальная Крада (страница 13)
Она кивнула.
— Тогда — иди. Мне нужно к прибытию ведуна из Грязюк подготовиться. И… Теперь еще несколько лет придется надеяться только на себя, а не ждать милости богов…
Да уж. Все злосчастье теперь первым делом будет встречать рать. Огромный выкрутень, каких раньше в природе не было — только первый сигнал. И Чету придется это учитывать. Хотя, конечно, как все грядущие напасти можно рассчитать? Где тонко — там и будет рваться.
Под воротами у дома стоял очередной туесок, как Крада и заказала, с наваристым куриным бульоном и большим расстегаем с рыбой.
Двор теперь выглядел как раньше, и даже противный запах сожженных стригонов почти выветрился. Только немного осталось в сарае, куда вонь залетела с дымом да осела по углам.
Несчастный Лизун косматым мужичком-недоростком топтался у порога. Он не мог войти из-за тошнотворного запаха, и в то же время страдал от света и открытого пространства. Тихие темные закутки сарая — его идеальное место обитания. Там шебуршатся привычные враги-друзья мыши, пахнет еще живым хозяином — ароматами тысячи трав, тени причудливо пляшут по бревенчатым стенам, если кто войдет с лучиной. Каждый вечер хозяйка приносит плошку чего-нибудь вкусного.
— Можешь пока пожить в сенях, — предложила ему Крада, но домник негодующе шмыгнул носом.
Отверг, значит, предложение.
— Ну, как хочешь…
Набрав необходимых трав, Крада поспешила в дом. Первым делом уже привычно приложила два пальца к шее незнакомца. Жилка подрагивала, кожа была теплой. Жар спал, но он все еще не приходил в себя.
Заварила травы, изба тут же наполнилась пряными ароматами. Отпоила парня сначала настоем осторожно, потом — бульоном по капельке через скрученную тряпицу. В рот попадало мало, накапало и на подушку, и на ворот батюшкиной рубашки.
Придется переодевать, ну и ладно, все равно нужно осмотреть раны.
Под повязками заживало на удивление быстро, кроме вздувшегося, неизвестного происхождения пузыря на груди. И в этой непреходящей больной красноте что-то виднелось. Крада протянула руку, но тут же отдернула, не стала трогать. Будто кто-то остановил, схватил за ладонь, не разрешая прикоснуться. Но глаза уже распознавали: из-под кожи словно проступает какой-то узор. Тонкие, едва заметные шрамы вели себя странно — где-то закручивались, где-то соприкасались углами. От колотых или резаных ран таких затейливых шрамов не остается, от звериных когтей и зубов — тоже. Кожа чужака выглядела, скорее, полотном с неоконченной вышивкой.
Как если бы его за неизвестной ужасной надобностью долго и замысловато резали, выделывая ножом странные фигуры. Но — зачем? Ради людоедских игрищ?
Крада, чтобы утихомирить разбушевавшуюся фантазию, себе тоже сварила травки. От таких ужасов даже с забыв-баюном сразу не заснешь. А еще ждала стригонов, но упыреныши так и не появились. Досаду тоже будто тем ветром на поляне у бука куда-то очень далеко сдуло.
Зато ночью приходил отец, так что выспаться все равно не удалось. Возился в сарае, брякая, шурша и перефыркиваясь с домником. После смерти всегда невозмутимый батюшка стал ворчливым и обидчивым. Очень ранимым. И Лизун, который раньше относился к хозяину со священным трепетом, чувствовал это. И если всякие мелкие умертвия теперь слушались батюшку с небывалым ранее пиететом, то домник, наоборот, начал спорить и дерзить. Сейчас они явно поругались из-за запасного окна, которое дух тщательно оберегал в сарае.
Слюда — вещь редкая и, можно сказать, бесценная. Такие окна делают только в одном месте на все Чертолье — где-то под Городищем. Очереди — огромные, да еще пока привезешь…
В общем, при жизни батюшка, как только прослышал об этом чуде чудном, заказал сразу несколько в обмен за редкие снадобья. Ждали лета два и потом тряслись над хрупкой слюдой, дышать боялись. А эти стригоны, не ведающие ценностей, враз вот так взяли и расколошматили драгоценную вещь.
Отец, в конце концов, отбил у домника запасное окно. Крада слышала, как, подволакивая ноги, он подошел к дому. Сразу зазвякало, встревоженный парень на кровати, заметался, застонал, что-то прошептал. Краде показалось: «мама».
Она встала с сундука, на котором теперь себе стелила, открыла внутренние ставни. Отец вытаскивал треснувшие осколки из рамы, осторожно складывал на траву. Наверняка потом склеит между собой.
— Помочь? — Крада высунулась в почти уже голое окно.
Ему сложно управляться одной рукой.
Однако батюшка помотал головой, и Крада заметила темный шерстяной сгусток у его ног. Домник тащил в стопку последний слюдяной кусок. Улыбнулась: между ними воцарился мир во имя общего дела. Ну и хорошо. Значит, справятся без нее.
Крада подошла к кровати. Парень спал тревожно, мелко дрожал, будто от холода, вскинулся, когда она коснулась лба, вытирая крупные капли пота.
— Все хорошо, — прошептала ему Крада.
И он вдруг открыл глаза, уставился мутным взглядом куда-то в потолок, тихо, но явно процедил:
— Мама… Не надо…
И опять впал в забытье. А, может, и не выходил из него.
Утром Краде пришлось перестилать мокрую постель под чужаком. Одно обрадовало — крови в моче не было, значит, как она и думала, внутренности не повреждены.
Где-то далеко и высоко в очередной раз прогрохотал Смраг-змей. Что-то в последнее время он зачастил с полетами.
Крада свернула к любимой березе, опустилась в густую траву, в которой с тропинки ничего не видать, руки под голову положила, уставилась в небо. И черницу жалеть не стала: наверное, не пригодится ей больше одежда весты.
— Уйди, — отмахнулась от чьих-то нежных крылышек, задевших щеку, — мешаешь думать. Мне настроиться на тяжелый разговор требуется.
И тут же увидела ту самую голубую стрекозу. Небесную иголочку, сшивающую миры. Она нарезала призывные круги вокруг Крады, а как поняла, что девушка ее заметила, взмыла ввысь. И не просто так взмыла, а села на плечо белоснежного мусикая. Красиво: отблеск неба на чистом одеянии. Лынь расплылся в белозубой, несколько издевательской улыбке, тронул ладонью голубую иголочку, она словно в его движении растворилась. Пропала, будто не была. А в руках у него появилась свирель. Мусикай, все так же улыбаясь и не слова ни говоря, поднес ее к губам…
— Стой! — закричала Крада, ее подбросило. — Не играй!
— Почему? — он уже не улыбался, а смотрел на девушку озадаченно. — Я хотел тебе приятное сделать. Давно же не виделись…
— Хватит с меня… приятного. Я от него думать не могу. Лучше ответь: ты чего опять на дерево забрался?
— Люблю, — коротко ответил Лынь.
— Что — любишь⁈
— Так высоту же…
— А почему на моей березе?
Он покачал головой:
— А с чего она — твоя?
Крада уже набрала воздуху, чтобы как следует поругаться (что-то ей подсказывало, это будет для нее приятнее, чем игра на свирели), но вдруг вспомнила: Лынь ей сейчас очень нужен.
— Ладно, ладно, — ответила миролюбиво. — И в самом деле, с чего это? Ты скажи, когда в последний раз на берег Нетечи ходил?
Краде казалось, что она очень хитро завела разговор издалека, но парень ее тут же раскусил:
— Мертвая вода понадобилась?
— Ну… Откуда ты все знаешь?
Лынь загадочно улыбнулся, и в тот же момент легкий ветерок откинул с его лба шелковистую белокурую прядь. Волнуясь и трепеща, взлетели широкие рукава праздничной рубахи, обнажив до локтя изящные, но сильные руки. Крада только сейчас почувствовала, как измята и испачкана в траве ее черница.
— Жаль… — вдруг сказал он и слегка свесился с ветки. — А я-то думал, что ты, увидев меня, просто общению обрадуешься. Утешить вот пришел.
Он опять приложил к губам свирель, но Крада быстро проговорила:
— А чего меня утешать-то?
Лынь покачал головой:
— Так тебя из вест попросили. Спустили с лестницы, а обидно же…
— Ты… — Крада даже схватилась двумя руками над ключицами, чтобы не дать гневу вырваться наружу.
— Ну, говорил же — скучно мне, — лениво пояснил Лынь. — А рядом с тобой всегда что-то происходит… Этакое…
Он прицокнул языком.
— Если бы просто рядом, — вздохнула Крада.
Ну, он прав. Во всем, что он сказал, нет никакой лжи.
— Так ты часто у Нетечи сидишь? — Крада вспомнила, что он так и не ответил на вопрос.
— Бывает, — кивнул он. — У меня там есть… Полезные знакомства, скажем так.
— А ты можешь одну вещь узнать? — надежда была маленькая, но попробовать стоило. — Про одну… Ее Чаяной звали.
Он прищурился:
— Близкая тебе?
— Мама, — вздохнула Крада. — Только я ее никогда не видела. Если бы хоть весточкой обменяться…
— Так сыграть тебе? — спросил Лынь, ничего не ответив.