Евгения Райнеш – Любимый кречет шальной Крады (страница 73)

— Она не шевелится. Глаза закрыты.

— Когда играешь, всегда закрываешь глаза, — отозвалось существо с терпеливой укоризной. — Иначе не увидишь себя. Тарха дышит сейчас не здесь, и там она не Тарха.

— А кто? — Крада стиснула пальцы в кулак, до боли в ногтях. На неё тяжким камнем навалилось.

Существо, наверное, пожало плечами, по крайней мере, так Краде показалось.

— Об этом мы узнаем только, когда игра закончится. Подождём…

— Ты не видела тут большую птицу? Кречета?

— Сын Семаргла в порядке, — кивнуло существо. — Ты скоро его встретишь.

Странная «коряга» с золотистым свечением из глазниц оказалась странно осведомленной о Волеге. О той части его происхождения, которую мало кто знал.

— А ты… — девушка не поняла ещё, бояться ей этого или довериться. — Прости за любопытство, но ты кто?

— Ох, у меня тоже много имён, — ответило существо. — Она звала… Не знаю, как тебе сказать. Наверное, «та, кто помнит, когда забыли все». Но ты можешь звать меня нянюшкой. Думаю, это будет правильно.

— Нянюшка, — Крада произнесла имя вслух, и ей сразу стало как-то спокойнее. Словно в детстве, когда заболеешь, а бабка придёт, сядет рядом, положит прохладную ладонь на лоб и скажет: «Ничего, Радушка, всё образуется». Только бабки этой у Крады никогда не было, она её сама себе очень давно выдумала, да забыла. А теперь вдруг вспомнила.

— Да, нянюшка, — существо будто посмаковало слово во рту и осталось довольным.

Крада снова бросила взгляд на девочку внутри прозрачной толщи — на её спокойное лицо, на губы, сложенные в лёгкой, едва заметной улыбке. Этот безмятежно спящий ребенок, сон которого стережёт странное существо, не может быть её мамой. Никак не может. Они все обманули её. И дядька Архаэт, и образ в Зеркалице, и это существо с обманчиво ласковым прозвищем «нянюшка»… Зачем они так зло пошутили над ней?

Шальная злость бросилась в голову. Кулак сам собой сжался, потяжелел, налился камнем. Один удар — и всё кончится. Или начнётся. Крада занесла руку и…Замерла. Потому что там, внутри, девочка улыбнулась во сне. Чуть-чуть, уголком губ, словно слышала их разговор.

Рука упала резко, будто жилы перерезали.

Крада стояла, прижимаясь лбом к глади, и слёзы вдруг потекли сами — горячие, злые, беспомощные. От ласкового слова «нянюшка», от вида безмятежно спящей девочки, от того, что Тарха оказалась не той, к кому Крада так долго и тяжело шла. Она не всхлипывала, не вытирала — просто стояла и давала им течь, пока внутри не образовалась пустота. Тихая, как здесь вокруг.

Свет ударил неожиданно — сквозь спину. Крада вздрогнула, дёрнулась, но не обернулась сразу. Потом медленно, нехотя, будто её тащили за волосы из глубокого омута, повернула голову.

Провалы глазниц полыхали. Не горели — смотрели. В упор. В самую середину.

— Ты, — голос нянюшки дрогнул, рассыпался на тысячи древних трещин и собрался заново. — Ты же… Рада. Радушка.

Крада моргнула.

— Я думала: что за зверёк пробрался, откуда? — Нянюшка качнулась вперёд, и свет в её глазницах плеснул тёплым, почти живым. — Сначала решила, сын Семаргла кого-то смог протащить. А это ты. Это ты пришла.

Крада хотела ответить, но горло перехватило. Она только мотнула головой — не то «нет», не то «да», не то «помоги».

— Ты на неё похожа, — Нянюшка подняла руку — ту самую, с пальцами, которым не знала счёта, — и замерла в воздухе, не коснувшись. — Только она была… мягче. А ты — как лезвие. Поэтому я сначала и не распознала.

Крада наконец разлепила губы:

— Я… я не знаю, на кого похожа. Вообще не знаю, кто я теперь.

Слова выходили хриплые, рваные, будто она глотала битое стекло, и каждое слово резало горло на выходе.

— Я думала, я иду к маме. К маме, понимаешь? К той, кто родила, кто ждала, кто… — голос сорвался. Крада сжала кулаки, вцепилась ногтями в ладони, чтобы не разреветься снова. — А там — девочка. Спящая девочка. И ты говоришь — Тарха. Это моя мать?

— Это Тарха, — тихо повторила нянюшка.

— А мне плевать, как её зовут! — выкрикнула Крада, и крик заметался в этом дышащем пространстве, ударился о стены, погас. — Меняет образы, как платья? — она вспомнила, что говорил Архаэт. — Надела судьбу княгини Мстиславы, пожила сколько-то лет, родила меня, а потом сняла с себя, как надоевший сарафан, и вернулась сюда спать? Она… — Крада сглотнула, вытерла лицо рукавом, зло, до красноты. — Она знает про меня? Про то, что я родилась? Или моя жизнь — это тоже… тоже игра? Чей-то сон?

Девушка задохнулась, прижала ладонь ко рту, сдерживая рвущийся наружу вой.

Нянюшка молчала долго. Так долго, что гул стен успел накатиться и откатиться трижды.

— Была, — сказала наконец. — Она была, Радушка. Не сон. Не игра. Когда Тарха надевает образ, она становится. Любит этим сердцем, плачет этими глазами, умирает этой смертью. Твоя мать любила тебя. Это была настоящая любовь.

— Тогда почему она ушла? — шёпотом, одними губами.

— Потому что образ умер. А Тарха не умирает, а просыпается.

Крада опустилась на пол — на этот живой, дышащий пол, — обхватила колени руками и замерла.

— Получается, — сказала она тихо, в пустоту, — я дочь платья, которое она сняла.

— Нет. — Нянюшка шагнула ближе. — Ты дочь того, что Тарха чувствовала, когда носила это платье. А чувствовала она по-настоящему.

Существо дёрнулось, будто хотело обнять Краду, но в последний момент передумало.

— Когда она носила образ, она любила, и даже когда сняла его, не перестала любить. Ты — более чем вечное в этом шатком, ненадёжном мире, из которого мы так и не смогли выбраться.

Нянюшка помолчала.

— Тарха играет уже тысячу, — повторила вдруг. — Она очень давно устала. Хотела бы прекратить, но не может.

Рука опять сжалась в кулак:

— А если я её разбужу?

Нянюшка помолчала. Свечение в глазницах дрогнуло, будто она раздумывала, говорить или нет.

— Тогда… мира, который знаешь, не будет.

— Совсем? — Крада обернулась, вгляделась в тёмные провалы, пытаясь угадать, что там — страх, предостережение или просто старая, выцветшая правда.

— Не совсем. — Нянюшка повела плечом — или тем, что у неё вместо плеча. — Он останется. Но… сместится. Как кость, которая срослась неправильно, а ты и не знал, что была сломана.

— Я не понимаю.

— И хорошо.

Крада стиснула зубы:

— Ты можешь говорить понятнее? Что останется?

Нянюшка помедлила.

— Мир, — сказала. — Тот же самый. Деревья, реки, звери, люди. Будете рожать, умирать, охотиться, прятаться от холода. Всё как сейчас.

— А чего не будет?

— Того, что нельзя потрогать.

Крада ждала.

— Не будет улыбки просто так, — сказала нянюшка. — Руки, которая подаст, когда не просил. Тепла в груди, когда смотришь на закат, сна, в котором летаешь. Не будет памяти о тех, кто умер, — только знание, что они были и их нет. Не будет жалости. Не будет надежды. Не будет любви.

Крада представила. Попробовала на вкус.

— Это же просто… — она запнулась, подбирая слово. — Пусто.

— Нет, — нянюшка качнула головой. — Пусто — это когда что-то было и ушло. А здесь станет просто ровно. Ровно и серо: рождение, еда, смерть. Всё.

Крада молчала долго. Так долго, что успела насчитать семь выдохов — семь раз, когда мир становился чуть теплее, чуть добрее, чуть ярче.

— А она? — спросила наконец. — Ей тепло? Хоть чуточку перепадает от того, что она раздаёт?

Нянюшка покачала головой.

— Тот, кто греет, — не греется сам, Радушка. Она мёрзнет. Всю тысячу лет.

Крада прижалась лбом к глади.