Евгения Райнеш – Любимый кречет шальной Крады (страница 63)

— Ага, согревающе, — фыркнул Варька, который всё внимательно наблюдал. — У тебя аж уши дымятся! Красные стали!

Действительно, кончики ушей Ярыня, обычно белоснежные, теперь горели маковым цветом. Он с видимым усилием оторвал взгляд от стопки и уставился в стену, словно пытаясь силой воли восстановить утраченное достоинство.

— Знаешь что, — сказала Ярынь неожиданно ровным голосом, обращаясь к Рите, — после третьего глотка, пожалуй, начинаешь различать… нотки полыни. И кору молодого дуба.

Рита медленно кивнула, и в её глазах блеснуло уважение.

— Пятьдесят лет выдержки. Чутье не подвело. Только для самых дорогих гостей — настойка на разрыв-траве.

Ярынь поставил чарку на стол — слишком резко, так, что несколько капель тёмной жидкости выплеснулось на дерево.

— Ты… точно не хотела меня убить? — спросил он, глядя на Риту. Голос звучал ровно, но в глазах мелькнуло что‑то нечитаемое.

Рита усмехнулась, провела пальцем по краю своей чарки. Жидкость внутри зашевелилась, будто пыталась убежать.

— Если бы хотела — не стала тратить драгоценную полувековую настойку. Тебе сегодня правда как никогда нужна.

— Какая правда? — выдохнула Ярка, её радость сменилась тревогой. — О чём вы?

Ярынь не отвечал. Он смотрел на тёмные капли на столе. Они не впитывались, а лежали выпуклыми бусинами, слегка дымясь.

— Разрыв-трава, — произнёс он, и слово повисло в воздухе тяжёлым колоколом. — Она рвёт связь между тем, что есть, и тем, что кажется. Между личиной и сутью.

— В точку, — кивнула Рита, наливая себе ещё. — Моя настойка как сквозняк из щелей застой продувает. Где пусто, туда и тянет, кто что скрывает — то и вывалит. — Она прищурилась на Ярыня. — У тебя, гость, щелей-то, я гляжу, предостаточно. Ещё чарку или погодим, пока эта подействует?

Ярынь с достоинством отодвинул свою чарку к центру стола.

— Пожалуй, погодим.

Он сказал это твёрдо, но его пальцы вдруг дрогнули. Замер, прислушиваясь к чему-то внутри. Капли настойки на столе зашевелились, потянулись друг к другу, будто их что-то зовёт. Ярынь попытался отвести взгляд от этой странной тягучей пляски, веки медленно опустились и снова поднялись.

Его взгляд внезапно упёрся в стену, зрачки расширились. Он сказал ровным, лишённым эмоций голосом:

— Один раз я три дня и три ночи не пускал на тот берег девочку с разбитым кувшином. Она плакала и говорила, что мать прибьёт.

Голос его оборвался. Он резко зажмурился, как человек, внезапно увидевший вспышку яркого света. Потом облизал пересохшие губы.

— И ты… ты просто стоял и слушал, как она плачет? — голос Ярки дрогнул. В её глазах был ужас и жалость, смешанные с непониманием.

Ярынь наконец посмотрел на неё.

— Я слушал, — подтвердил он. — А ещё я слушал, как по ту сторону реки что-то щёлкает зубами в такт её рыданиям. И считал часы.

В горнице наверняка бы в этот момент повисла тягостная тишина, если бы тут не было Варьки.

Он застыл с ложкой на полпути ко рту и выпалил разом:

— Что… Что это значит? Какой берег? Почему ты девочку не пускал? Это где такое бывает, чтобы на реку не пускать? И кто там… зубами стучал?

Рита прищурилась, оценивая.

— Это он образно. — Она подмигнула Ярыню. — В твоем владении река частная имеется, которую сторожишь? Ну, что ж, работа почётная. Скучная, поди?

Ярынь, всё ещё слегка ошеломлённый, машинально ответил:

— Не скучная. Иногда… Путники пытаются перейти не на тот берег. Приходится… объяснять.

Ярка смотрела на него, заворожённая.

— Ты… ты что же, мостовой сторож? — прошептала она. В её голове тут же сложился мечтательный и прекрасный образ: её боярин в своих владениях задумчиво стоит у одинокого моста через таинственную реку, в тумане…

— Нечто вроде того, — уклонился Ярынь, наливая себе квасу, будто пытаясь смыть остатки откровенности. — Девочка плакала и умоляла. А мне было всё равно. Потому что если бы она перешла, то стала бы не девочкой, а моей проблемой на сотню лет. На том берегу всё становится… больше, злее. И дольше. Её страх стал бы голодным, а слёзы превратились бы в кислоту. А её мать… её мать пришла бы искать её не через три дня. А через тридцать лет. С совсем другими глазами.

Рита свистнула сквозь зубы.

— Жёстко. Но правильно. Лучше одна ревёт три дня, чем потом всем рыдать три поколения.

— А что случилось с девочкой? — выдохнул Варька.

— Её мать нашла и выпорола. — отчеканил Ярынь. — Вышла замуж, родила детей и умерла в своей постели в семьдесят три года.

Варька, всё ещё под впечатлением, потянулся к кувшину:

— Дай-ка и мне… Я хочу такую же разрыв-правду, чтобы страшные сказки придумывать! Образно… — оглянулся на Риту.

Ярка хлопнула ладонью по столу:

— Ты и так её говоришь, даже когда не надо! Сиди!

— Но я хочу такие… — упёрся Варька.

— Ох, — Крада покачала головой, глядя на Ярыня, который медленно приходил в себя, проводя рукой по лицу. — Может, не всякая правда такая уж приятная. Особенно чужая.

Ярынь уставился на мальчика с такой сосредоточенностью, будто видел его впервые.

— Ты, — произнёс Ярынь отчётливо, — три дня назад сломал черенок у ритиной лопаты. Стучал им по пню, представляя, что это меч ратая рубит сквожника.

Варька остолбенел, его щёки запылали.

— Я… я не… оно само…

— И ты не сказал, — продолжал Ярынь тем же ровным, неумолимым тоном, — потому что боялся, что Рита заставит тебе новый вырезать. А ты ножом работать не любишь. Боишься порезаться.

В горнице повисло ошеломлённое молчание. Это была чистейшая, бытовая правда, которую Варька унёс бы с собой в могилу.

— Во даёт! — первой выдохнула Ярка, и в её голосе звучал уже не страх, а восторг. — Он как насквозь видит!

Рита хмыкнула:

— Не он видит. Это трава работает. Цепляется за то, что человек крепче всего держит в тайне. Обычно — за какую-нибудь дурь.

— Это не дурь! — взвизгнул Варька, окончательно смущённый. — Я… я на тренище, может…!

— На моей лопате, — безразлично констатировала Рита. — Ладно, спишем на обучение. Завтра новый черенок и вырежешь, и отполируешь. Чтобы не боялся.

Варька бессильно обмяк. Его секрет был раскрыт самым унизительным образом, и вишенкой на торте стало то, что теперь ему придётся эту самую работу и делать.

Ярынь, удовлетворившись, перевёл свой пронзительный взгляд на Ярку. Она встретила его, затаив дыхание, в её глазах читался немой вопрос: «А во мне что увидишь?»

Он смотрел на неё долго. Слишком долго. Потом его глаза дрогнули, и он резко отвёл взгляд в сторону, к темноте за окном, сжав чарку так, что костяшки пальцев побелели.

Рита, поняв намёк, согласно кивнула и забрала у него чарку.

— На первый раз хватит. А то правдой всей насквозь прошьёт — зашивать потом будет некому.

Напряжение спало. Ярынь откинулся на спинку лавки, выглядя потрёпанным, будто только что вышел из короткой, но интенсивной схватки. А Варька, красный как рак, уже рисовал пальцем на столе, как будет вырезать тот самый черенок, ворча себе под нос: «Ну и боярин… ну и настойка… насквозь видит, понимаешь…»

Ярынь повернулся к Ярке, которая стояла бледная, прижав руки к груди.

— И мне нужно с тобой поговорить. Начистоту. Без всяких трав.

Глава 15

Ехал что плыл, да и попал на копыл

О чём столковались Ярка с Ярынем, никто так и не узнал, ягушка словно глухой покров набросила на их уединение. Варька, конечно, пытался подслушать открыто, пока свёрнутым полотенцем по шее от Риты не получил, а Крада, навострив уши, делала вид, что её это совсем не касается, да всё одно — ничего не услышала, ни единого словечка или вздоха.

Только вышла утром их проводить Ярка с лицом красноречиво непроницаемым, Краду крепко обняла, а на Ярыня даже не посмотрела.

— Весточку, если сможешь, сразу пришли, — наказывала Рита, устраивая за плечами Крады котомку с походной едой. Ведьма собрала всё, что не скоро портится, сунула поверх пару своих таинственных бутыльков, шепнула: