Евгения Райнеш – Любимый кречет шальной Крады (страница 6)

— А я ми-и-лую похороню-у…— тянул кто-то, сбиваясь на каждом втором слове.

Лесь вздрогнул и обернулся.

— Чтоб тебя… — прошипел он.

Из сумерек, спотыкаясь о невидимые кочки, вывалился мужик в расстёгнутом полушубке. Компания! Огонь! Он качнулся, радостно воздев руки, и пошёл прямо на них.

— О! Леська, ми-и-лый! Го-го-го… А чё это вы тут… как на покойника? — Он подошёл вплотную, и от него разило перегаром и кислятиной. Его мутный взгляд скользнул по Краде, по факелам, и наконец упал на землю. — Опа… А Зыр-то чё? Спит?

Он неуклюже наклонился, тыча пальцем в ледяную шерсть.

— Хо-лодный какой… Ну ты, Зыр, даёшь… На морозе ра-а-зоспался…

Мужик попытался погладить собаку, но его рука соскользнула с гладкого льда. Он потерял равновесие и грохнулся на колени прямо рядом с трупом, громко икая.

— Ты чё, Зыр, а? Сер-рьёзный очень… Совсем ску-ушный…

Лесь стоял, и на его лице было написано что-то среднее между яростью и полной потерей сил.

— Дядь Вахан, иди домой, — беззвучно прошептала девка.

— Чего идти? Тут Зыр… Нездоровый что-то, — озабоченно пробурчал мужик. Он упёрся руками в бока и, качнувшись, попытался встать, но снова осел. — Надо… водички ему. Или на печку… Отогреть…

Он вытер ладонь о штаны, посмотрел на Краду.

— Это ты, что ли, новенькая? С кречетом?

Крада не ответила.

Лесь вздохнул так, будто выдохнул всю душу.

— Дрон, — сказал он широкоплечему парню. — Забери дядь Вахана, отведи домой. А то и правда околеет тут. Без всяких лёдволков.

Пока Дрон, морщась, оттаскивал бормочущего мужика, Лесь повернулся к Краде. В его глазах уже не было ни злобы, ни мистического ужаса, а только усталость до чёртиков.

— Всё. Балаган закрывается. Иди, куда… — он махнул рукой, не в силах даже договорить.

Развернулся и поплёлся прочь, увлекая за собой девку. Сцена опустела. Осталась только Крада, ледяной пёс и доносившееся из темноты пьяное бормотание: «Отогреть его надо… Зыр, держись…»

Ветер пробрался под одежду, коснулся кожи ледяными пальцами. Крада вздрогнула, но не только от холода. Потом повернулась и пошла к избе Людвы.

Волег уже вернулся, безошибочно нашел избу, где они решили переждать Морок, и сидел сейчас на самом высоком колышке разномастной ограды застывшим изваянием. Крада на секунду даже испугалась, бегом припустила — издалека показался недвижный кречет словно оледеневшим.

— Ну ты, — выдохнула она, когда живой и как всегда укоризненный черный глаз-бусина уставился на нее. — Испугал до ватных коленок.

Он прищелкнул клювом: то ли насмешливо, то ли осуждающе, то ли вопросительно. Выражений для мнения Волега относительно чувств и намерений Крады оставалось немного. Иногда это даже её очень устраивало. Он переступил с лапы на лапу, повернул голову в сторону избы.

— Налетался? — кивнула Крада. — Сейчас пойдем в тепло. Только… Тут что-то произошло сегодня. В деревне. Ты никаких странных волков в округе не видел, пока охотился?

Волег не щёлкнул клювом, как обычно. Вместо этого он резко повернул голову к дальнему краю поля, где тени ложились особенно густо. Перья на его спине чуть приподнялись, и он издал короткий, сухой звук — будто камень ударился о камень.

Крада замерла.

— Что там?

Птица не ответила. Она просто смотрела — и в её глазах, тёмных и круглых, отражался не огонь факела, а что-то другое. Что-то, чего Крада не могла разглядеть.

Через мгновение Волег разразился резким, сухим «кьяк!», которым кречеты реагируют на тревогу. Медленно, с нарочитой неторопливостью, начал чистить перья на крыле. Движение плавное, почти медитативное, но в нём чувствовалась натянутость: перья чуть дрожали под клювом, а крыло то и дело вздрагивало, словно он сдерживал порыв взлететь.

— Да как же я могу не лезть? — удивилась Крада. — Ежели оно к самому порогу подбирается? Касается это нас, ещё как! И птицы по прошлому году здесь первые пострадали. Ты бы…

Волег даже не дрогнул. Продолжал чистить перья, время от времени распуская крыло, словно стряхивал невидимую грязь. Его поза говорила яснее слов: «Я все сказал, а теперь занят. Это не наше дело».

Крада постояла ещё секунду, глядя на его тёмный, отгородившийся от мира силуэт. Злость, вспыхнувшая в груди, схлынула, оставив после себя лишь горький осадок. Сейчас Волег был пусть не совсем обычной, но птицей. Его мир заканчивался там, где кончались его крылья, его добыча и их с Крадой безопасность. А всё остальное — деревни, люди, их страхи — было для него просто точками, незначительными с высоты полета.

Сейчас она понимала его, после пары дней на Смраге-змее. Только, в отличие от кречета, ей с высоты рано или поздно приходилось спускаться.

Крада вздохнула, сжимая пальцы в кулаки. Ей не хватало Волега. Упрямого, до тошноты правильного, истязающего себя за малейшую неаккуратную мысль. Того, который поцеловал её у бани Риты, а потом встал между ней и ратями Богдана. Того, кто смотрел на мир не сквозь призму инстинктов, а через тяжесть принятых решений.

Девушка толкнула калитку, кречет бесшумно слетел с колышка и скользнул к тёмному входу в сени, его силуэт растворился в проёме. Крада последовала за ним, накрепко сдвинув запор.

Глава 3

Больше брюха не съешь

Утром Крада, вонзив ложку в рассыпчатую кашу, приправленную золотой лужицей потёкшего масла, произнесла, не глядя на Людву:

— Я вчера на улице нашла замершего пса. Местные сказали, его звали Зыр.

— Ох ты ж, — всплеснула руками Людва. — Это Калиничей собака. Тася убивается, наверное. Так она его любила, как…

Женщина бросила быстрый взгляд на Волега, сидевшего на дубовом шестке у печи. Он был неподвижен спокойной силой сытой и согревшейся птицы. Наверняка переваривал съеденную на заре добычу — какую-то полёвку, — и его золотистый глаз, прикрытый мигательной перепонкой, был обращён в мир, который для него оставался простым и понятным.

— Ну как ты вот его… Наверное… — смяла окончание фразы Людва. — В общем, над ее привязанностью к собаке даже подшучивали.

— Там парни были с ней, — сказала Крада, — Лесь и Дрон. Они всегда такие… колючие?

Людва вздохнула, помешивая что-то в котелке.

— Лесь с той поры, как брата потерял. Стычка года три назад случилась, вот он под замес и попал. На границе. Теперь Лесю в каждой тени враг мерещится. А Дрон — он за Лесем, как привязанный. Боится, что и с ним то же случится, вот и злость свою на всех подряд вымещает.

— А девка? Тася ее зовут, так?

— Сирота. Родителей схоронила, жила с одной собакой. Теперь и собаки нет. — Людва покачала головой.

Деревянная ложка тихо постукивала о край — звук был обыденный, домашний, словно ничего особенного в мире не происходило.

— Люди у нас терпеливые, — сказала она наконец. — Пока беда где-то рядом ходит, но в избу не заглянула, терпят. А как коснётся… Тут уж каждый по-своему бесится.

Крада жевала, чувствуя, как тепло медленно растекается внутри. Каша была простой, но сытной, и от этого казалась особенно вкусной.

— Они думают, что я несчастье привела, — сказала она ровно, без обиды, просто констатируя. — Говорят, не мог пес в трех шагах от своего двора среди белого дня так насквозь резко выморозиться. Честно сказать, и в самом деле, шерсть у него… Льдинка к льдинке, и холодом прямо в локоть отдает, если притронешься. ОТТУДА, вроде как. Не мудрено, что они на меня думают.

Людва фыркнула, но без особой радости.

— Думают. А что им ещё думать? Чужая пришла — и сразу беда. У нас так заведено: если непонятно, на кого кивать, кивают на того, кто не свой.

Она мельком снова посмотрела на Волега, потом на кречета.

— А с птицей такой… — добавила тише. — Тут уж и вовсе языки распускаются.

Волег, словно услышав своё имя без звука, чуть шевельнул пером, но глаз не открыл.

— Пусть распускаются, — сказала Крада. — Мне от их языков ни холодно ни жарко. Вопрос в другом.

Она отставила миску.

— Зыр не просто замёрз. Это видно. И если такое уже бывало… — она подняла взгляд на Людву, — то дальше будет хуже.

Людва села напротив, тяжело, как садятся люди, которые давно знают ответ, но не хотят его говорить.

— Бабки у нас про такое шепчутся, — сказала она. — Летом всё страшной сказкой показалось. А как вот так… — она махнула рукой. — Тогда и вспоминают.

— А вспоминают что?

Людва осеклась, потом покачала головой.

— Что лучше лишний раз не высовываться. Если перемолчать, может, пронесёт.

Крада криво усмехнулась.