Евгения Райнеш – Любимый кречет шальной Крады (страница 42)
Девушки хихикали и толкались, устраиваясь удобнее, но не зло, а совсем наоборот — с соскучившимся обожанием.
— Ну, я тебя ждала пару дней, — жарко прошептала Ярка, когда они наконец-то удобно устроились — одна к другой. — Если честно, сначала Ярынюшка со мной был, с ним по заботам ходила, у него торговля в лавках с камнями драгоценными, так что не скучала. Вся в делах…
— Он со своими камнями, а ты-то как делами занималась? — подтрунивала Крада.
— Да ты что! А следить, чтобы какая девка городищенская глаз на него не положила⁈ — искренне удивилась Ярка. — Он мне камешек подарил, — прошептала она с гордостью, — смотри.
На тонком изящном пальчике блеснул перстенёк с красным камешком. Горел, как глаз третьей ипостаси Смрага — свирепого чудо-зверя.
— Красивый, — признала Крада. — Страсть, какой горячий.
— Ну, а потом исчез Ярынюшка, как и не был. В комнате его вещей не осталось, Лукьяна сказывала, рассчитался вперёд, чтобы я могла в его комнате жить и харчеваться до весны. В общем, ушёл, подлец, но содержание оставил…
Слова прозвучали горько. Ну и как Краде признаться, что драгоценный боярин Ярынюшка — одна из голов Смрага-змея? С одной из голов, какое счастье построишь-то? Крада и то была удивлена, что злобный Ярынь о Ярке позаботился. Не шибко он влюблённую в него девушку жаловал, насколько она помнила.
— Я бы на твоём месте, — вздохнула Крада, — не очень бы Ярынюшку-то ждала.
— Ты ж знаешь его, — упрямо стояла на своём Ярка. — Неужто не вернётся? Другой обещался? Так сказал бы тогда, у него дух-то прямой.
— Прямее некуда, — Крада погладила Ярку по чёрным волосам. — Он кровь людскую пьёт, Ярка, а тебя волнует только, не обещался ли он другой.
— А кто не пьёт? — рассудительно вздохнула Ярка. — Ты с купцами или бояринами дело имела, знаешь, как богатства достаются? На крови да на страданиях. Да ладно, я точно знаю, вернется. А тогда я поскучала несколько дней, собралась, да по твоим следам и пошла. Ты ж сказала, в какую сторону, ну я и отправилась. Думала, смерть моя пришла, когда на дерево с глазами, что кроваво плачут, вышла. Руки из земли от тех слёз выросли, да как стали меня хватать за ноги. Я завизжала, Рита и появилась. Типа, либо назад воротись, либо сгибнешь тут, руками рублеными захватанная.
— И ты выбрала сгибнуть, — вздохнула Крада, зная ослиную упёртость Ярки.
— С чего это? — удивилась та. — Я ей сказала: пока тебя или Ярыня не найду, буду тут визжать так, что глаза её Страж-дерева полопаются. Ну и…
Девушки захихикали.
— Ну а ты-то? — спохватилась Ярка. — Всё ли рассказала, что случилось-то?
Крада кивнула:
— Всё, что нужно было, поведала, а если и утаила, так, значит, и не нужно…
— А в тереме этого светлейшего Наслава, там женихов подходящих, ты видела?
— Ярка! — Крада толкнула её кулаком в мягкий бок. — Ты ж по Ярыню миг назад страдала?
— Хорошо. — Ярка закрыла рот ладошкой. — Молчу.
Но молчала она недолго.
— А кречет-то, значит, — задумчиво протянула тут же, — кречет твой в окно к нам тогда бился, предупредить тебя хотел? Неужели он теперь вот так, навсегда…
Крада подумала, что Ярка никогда Волега в человечьем облике и не видела.
— Нет, — сказала она твёрдо. — Ничего навсегда не бывает, пока жив. Да и потом не обязательно. Я придумаю… А ты спи давай, завтра Рита по хозяйству всех погонит с раннего утра, я её знаю.
— Я тоже теперь знаю, — улыбнулась Ярка, неожиданно громко и широко зевнув.
Раннее утро ещё не проснулось — только перевернулось на другой бок. Крада поднялась без звука, как поднимаются те, кто заранее знает: если сейчас заскрипит половица — всё пропало.
Не заскрипела.
Ярка спала, уткнувшись лбом в край полатей, смоляная блестящая прядь прилипла к белоснежной шее, длиннющие ресницы пушисто подрагивали. Крада поправила на ней весёлое лоскутное одеяло, улыбнулась, любуясь бедовой подругой. Как хорошо, что Ярка совсем не изменилась!
Девушка прокралась на цыпочках по большой горнице: там спал Варька, свернувшись клубком у печи, по-мальчишески раскинув руки, будто и во сне готов был сорваться, бежать, лететь. Крада прислушалась. Варькино сонное сопение, потрескивание старой ягушки: все её обитатели добирали самые сладкие сны перед рассветом. Ни кречета, ни Риты не было слышно, очевидно, ведьма выполнила обещание и смогла отвлечь Волега от его неустанного бдения. Натянула новую шубейку, перехватила пояс, сунула ноги в дарёные сапожки и выскользнула за дверь.
Мороз встретил её сразу, без прелюдий, — хлестнул по щекам, вцепился в ресницы. Снег под ногами был синий, хрупкий, утренний. Где-то за баней потрескивал пруд, перешёптываясь сам с собой трескучей наледью.
Сани стояли там же, где она оставила их вечером, под елями. Тёмные, будто вырубленные из ночи, с узорными полозьями, от которых тянуло ледяным холодком — живым, бодрящим. Тройка ждала молча. Кони — не кони, а что-то между зверем, духом и ветром: гривы серебряные, дыхание паром, глаза светятся ровным, спокойным светом. Рита вчера чем-то их накормила, неизвестным. Рассыпала по ладоням искрящийся порошок — не то иней, не то дроблёный лунный свет. При луне он наливался голубым сиянием, превращался в крохотные зёрна, похожие на замёрзшие слёзы. Это «зерно» не насыщало плоть, но подпитывало дух: кони пили лунный холод как воду, и гривы их начинали переливаться серебром ярче.
— Тихо, — шепнула Крада, сама не зная, кому именно: себе или прекрасным коням.
Она забралась в сани, поправила меховую накидку на лавке. В голове крутились мысли — неспокойные, как рваный край тучи на горизонте. Мысли обо всём сразу, ещё сонные, ленивые, неповоротливые.
Кони тронулись сами по себе, без окрика. Сани скользнули по снегу, будто по льду, и вскоре избушка Риты растаяла в темноте. Впереди расстилалась дорога — узкая, извилистая, прорубленная сквозь дремучий лес. Он принял их неохотно, но без злобы. Деревья стояли стеной, их ветви переплетались над головой, образуя свод, сквозь который пробивался лишь редкий свет луны.
Дорога сначала шла ровно, легко: деревья расступались, небо светлело, вдалеке занимался бледный рассвет. Крада даже позволила себе выдохнуть, закуталась глубже, поймала ритм: полозья, дыхание коней, собственное сердце, да далёкий вой волков — глухой, протяжный плач по кому‑то ушедшему.
Туман подполз не сразу. Сначала просто исчезло небо. Потом — даль. Мир сократился до дороги, саней и узкой полосы между деревьями.
И вдруг воздух напрягся, как будто кто-то взял мир за края и чуть-чуть потянул в разные стороны. Материя не выдержала — треснула, зашипел снег под полозьями, и вдруг прямо перед упряжкой из тумана протянулась когтистая то ли толстая ветка, то ли очень худая лапа. Крада от неожиданности взвизгнула, покатилась под лавку, выхватывая на ходу двумя руками заветные кинжалы из-за голенища.
Их было двое. Существа на тонких, ломаных ходулях из голого чёрного дерева, а там, где должны быть туловища, висели лишь обрывки прозрачной, как ледяная шкура, плоти, сквозь неё просвечивали звёзды, но не небесные, а какие-то чужие, мёртвые. Лиц у них не было — только пустые провалы, из которых свисали длинные, до земли, пряди инея, будто волосы. Лапы — мохнатые верёвки из сплетённых жил, заканчивались кривыми когтями.
Они тянули эти скрюченные ладони к упряжи. Кони взвились, заржали — звук резанул, как ножом. Один встал на дыбы, второй рванул в сторону, третий споткнулся, и сани перекосило. Шиш поганый…
Крада, цепляясь за борт, перекатилась на колени и метнула в ближайшее существо кинжал. Лезвие, способное резать плоть, просвистело сквозь обрывки прозрачной шкуры, не задев ничего существенного, и с глухим стуком воткнулось в борт саней позади. Тварь даже не дрогнула.
— Пошли прочь! — крикнула она, и голос её сорвался на скрип от бессильной ярости.
Ответом был визг. Не звук — ощущение, будто кто-то скребёт по внутренней стороне черепа. Краду отбросило к спинке сиденья. Из тумана вынырнула третья тварь — она шла прямо сквозь борт саней. Дерево не ломалось, оно зарастало мгновенным синим инеем и рассыпалось трухой. Удар пришёлся в пустоту, где только что была Крада — она успела откатиться. Вторая тварь вцепилась когтями-верёвками в гриву ближайшего коня. Животное не заржало — оно замолкло. Свет в его глазах погас, серебристая шерсть посерела и обвисла. Конь рухнул на снег.
Крада, закрываясь рукавом, успела выпрыгнуть из саней, они тут же треснули, лёд на полозьях вспыхнул синим.
Снег взметнулся фонтаном, из вихря выскользнула маленькая фигурка — тонкая, белёсая, с волосами, как иней на ветках. Моровка. Глаза горят, рот приоткрыт — не от страха, от восторга.
— Мора, — заорала Крада. — Да твою ж…
— Я только посмотреть! — звонко выкрикнула недевочка, взвихривая небольшой снежной бурей пространство вокруг себя.
— Прячься, дурёха!
Ударило ледяной волной. Твари взвыли, одну отшвырнуло, другая покрылась коркой льда прямо в прыжке и рухнула, разлетевшись осколками. Ледяные лапы-верёвки потянулись к моровке со всех сторон. Мора отскакивала, оставляя на снегу ледяные цветы, но пространства для манёвра не было. Одна из верёвок обвила её тонкую лодыжку. Мора взвизгнула — но не от боли, а от ярости. Лёд на её коже почернел.
Крада, забыв про страх, действовала на инстинкте. Она рванулась вперёд и рубанула оставшимся у неё кинжалом по ледяной верёвке, связывающей Мору. Сталь, заговорённая когда-то на противление нежити, с хрустом перебила сплетение. Тварь взвыла тем самым скрежещущим воем. Мора высвободилась.