Евгения Райнеш – Любимый кречет шальной Крады (страница 4)

Варька поднялся, поставил пустую чашку на стол и, кивнув, побрёл к выходу, чувствуя себя щепкой, которую только что вытащили из глубокой, тёмной воды.

На пороге он обернулся.

— А… «Прошибёт» — это что? — не удержался Варька.

Она медленно подняла на него свои светлые, прозрачные глаза.

— Лёд, свет. Лёд прошибёт.

Варька выскочил на мороз, прислонился к бревенчатой стене и глотал воздух, пытаясь вытеснить из лёгких густой запах полыни.

Не ходить к реке, так и мамка все время говорила. Чего же не ходить, не объясняла. Всё с Варькой тетешкалась, как с маленьким. Только и велела: то делай, это не делай, а в разъяснения не пускалась. После того, как батя пропал, она иногда такая странная становилась. Словечки жуткие кидала, да и смотрела на Варьку с таким странным прищуром. Будто не он это перед ней, а какой-то блазень непонятный.

Не то чтобы ему прямо так хотелось пойти к реке, особенно после вчерашних голосов жутковато было, но и любопытно тоже. Велимира сказала: лёд прошибет. А если кречет, птица с неба, прямо сейчас этим занимается — прошибает, — так что же, Варьке в стороне стоять, как дураку бестолковому?

И не на реку он пойдёт, а так, по бережку прогуляется. Тем более изба Велимиры почти на самом склоне этого берега и стоит. Что ж не посмотреть, раз уж совсем рядом? Одним глазом глянуть из-за ёлки, так, для порядка.

Он поплёлся вниз по тропинке, утоптанной в снегу, к знакомому изгибу. И в самом деле…

У Варьки перехватило дух, когда он, еще не выбравшись из-за частокола голых ольшаников, увидел невысокую фигурку прямо там, на льду, недалеко от берега, у самой кромки тёмной, незамёрзшей полыньи.

Крада стояла лицом к реке, словно пыталась там что-то разглядеть или услышать. Тусклый зимний свет ложился ей на плечи ровно, будто она сама его выбирала. Волосы были заплетены небрежно, тулуп накинут кое-как, но стояла она всё равно прямо, крепко, как вкопанная.

Кречета рядом не было.

Варька шагнул вперёд, нарочно хрустнув снегом, сделал вид, что поправляет рукавицу, и окликнул, стараясь, чтобы голос прозвучал бойко и небрежно, как у Ярем:

— А твой… — кивнул куда-то вверх, — не сторожит?

— Сторожит, — не оборачиваясь, ответила она. — Только не здесь.

— Улетел, значит, — сплюнул Варька себе под ноги, разглядывая снег. — Все-таки бросил.

Крада медленно повернула голову. Лицо её на солнце казалось ещё более резким, высеченным, синие глаза кололи, как сосульки. Она усмехнулась.

— Это тебе так кажется. Снизу всегда кажется, что все бросили.

Варька прищурился, почувствовав скрытый укол. Он сделал несколько шагов по скрипучему снегу, приближаясь к краю берега.

— А сверху, значит, виднее? — спросил с вызовом. — Ты что, летала?

— А то, — кивнула Крада.

— На чём же? — фыркнул Варька, разозлённый её спокойствием. — На помеле? Или на свинье наскипидаренной?

— Дурак ты, Варька, — сказала она без злобы, констатируя факт. — На змее летала.

Он замер, ошарашенный. Потом хохот, резкий и нервный, вырвался у него наружу.

— Вот же врёшь! Хоть бы складней! На змее она… Да какие на нашей стороне змеи, чтоб летать? Ужи — и те спят! Ври, да не завирайся!

— Не веришь — и не надо, — пожала плечами Крада, и её губы тронула та же усталая, знающая усмешка. — Твоё дело. Только когда сверху летишь, Варька, всё иное. Река как синяя ниточка, брошенная меж белых полотен. Лёд на ней — стеклышко, под которым вода темна-темнёшенька. Леса — мохнатые шкуры, наброшенные на холмы. А люди…

Она помолчала, и её взгляд стал остекленевшим, далёким.

— А люди — как жуки. Чёрные, мелкие. Копошатся у своих щелей-изб, дымят, кричат что-то друг дружке. Думают, их дела — великие, а слова — важные. А сверху не разобрать ни слов, ни дел. Видна только суета. И приметно, куда от избы тропка ведёт, и куда от реки чьи-то следы уходят, и где в снегу яма. Всё как на ладони. И всё — незначительное.

В груди ёкнуло что-то холодное и тяжёлое. Он вдруг с болезненной ясностью представил себя — маленького, чёрного, копошащегося на белом поле. И глаза, смотрящие на него сверху. Не обязательно кречета. Любые.

От этой мысли стало не по себе.

— И что, — выдохнул он, пытаясь вернуть бойкость, — с высоты всё так уж ничтожно? И река-то — ниточка, и люди — жуки?

Крада посмотрела на него прямо, и в её взгляде появилась какая-то сложная смесь — жалость, усталость и та же непробиваемая твёрдость.

— Да, — сказала она просто. — Но до тех пор, пока ты летаешь. А как только спустишься вниз, Варька, всё меняется. Нитка становится рекой, широкой и страшной. А жук… — она чуть склонила голову, будто рассматривая его, — жук может укусить.

— Брешешь ты все, — Варька словно очнулся от наведённой ею тоски, от этого давящего ощущения ничтожности. — Змей… Кто ж поверит?

— Да и не верь, — пожала она плечами. — Мне-то что с того?

— А где ж твой этот змей сейчас? Тоже тебя бросил? — в голосе мальчишки пробилась злость.

— У него с Мороком договор, — серьёзно объяснила девица. — Не летает Смраг-змей, когда ночь длиннее дня. Он… слишком жаркий. Если схлестнутся его жар с мороковым холодом, полмира в Хаосе пропадёт. А может и вообще… всё в живе исчезнет.

— Что ж он тебя по осени куда надо не доставил, коли такой могучий? — съехидничал Варька, но уже без прежнего запала.

— Не успел, — сказала Крада, как отрезала, и в этом «не успел» была обида, которую он уловил, хоть голос её и оставался ровным.

— И не вернется? — Варька шмыгнул носом, уже больше не дразня, а спрашивая по-человечески.

— Вернется, — уверенно, без тени сомнения, кивнула Крада. И что-то в глазах её мелькнуло… Какое-то озорное, как у рябой Ульки, когда она знала какую-нибудь диковинную сплетню и томилась, желая её рассказать. Мальчишка вдруг понял, что ненамного эта Крада его и старше, недавно только из детства вышла. С кречетом она казалась гораздо… Важнее что ли, недоступнее. А без него, вот так, стоящая на льду в простом тулупе — девчонка как девчонка.

— Вернется, — повторила она, и голос её смягчился. — Так, зараза, пристал, что гнала сколько, все равно возвращается. Как банный лист к жо…

Она посмотрела в загоревшиеся любопытством глаза Варьки и осеклась, слегка покраснев от мороза или от смущения.

— К чему? — переспросил он.

— К тому самому, — выпалила Крада, махнула рукой и отвернулась к полынье, но Варька успел заметить смущённую ухмылку.

Он потоптался, потом пнул комок снега:

— Вернётся… — передразнил. — Все у тебя возвращаются, одна ты тут застряла.

Сделал пару шагов прочь, нарочно громко хрустя снегом. Остановился, не оборачиваясь:

— А если он опять прилетит, — бросил через плечо, — не забудь мне крикнуть. Посмотрю, как ты на нём улетишь.

Глава 2

Зимою день темен, да ночь светла

Крада посмотрела вслед убегающему Варьке и вздохнула: «Вот же паршивец!». Угораздило ее застрять в этих Бухтелках, да еще в избе с гонористым пацаном. Всё потому что трёхликий змей Смраг… В общем, он вдруг заартачился на полпути: «Летим сразу к Нетече». А у Крады другие планы. Возможно, с любвеобильным мусикеем Лынем бы она договорилась добраться до ведьмы Риты, но выдвинулась ипостась жесткого Ярыня, тот уперся и ни в какую. Его дела, мол, важнее. В общем… Поругались они. Вернее, разругались в пух и прах. Ссадил Смраг Краду тут же, где приземлился, взмыл в небо — только его и видели. Кажется, напоследок еще и «шальной» обозвал, хотя и знал прекрасно, что не любит Крада, когда ее так называют.

Темнело рано, и в сумерках деревню укутала странная ватная тишина. Вечер застаивался между избушками густой и тяжёлый, как дёготь. Крада прошла мимо спящих, тёмных хлевов, мимо колодца с ощетинившимся инеем журавлём. Под ногами хрустела не снежная корка, а что-то иное — мерзлая земля, выдохшаяся и пустая. Ни собачьего лая, ни голосов, только скрип собственных шагов по жесткому насту.

Ей бы идти быстрее, к печке Людвы, но ноги будто увязали в этой тишине, ставшей густой, как кисель. Что-то не так с самой пустотой вокруг — она как бы… выжидала. Такое чувство, как перед встречей с нечистью: когда за тобой незримо следят.

Пим, ступивший в очередную колею, соскользнул, ударившись о неожиданно твёрдое. Она едва удержала равновесие, машинально глянув вниз — понять, обо что споткнулась.

Обычная дворняга, пёстрая, с жёсткой шерстью, лежала на боку, неестественно вытянув лапы, будто упала на бегу. Голова была запрокинута, и мутные, открытые глаза смотрели в серое небо, уже не видя его.

— Бедолага, — вздохнула Крада, но что-то дёрнуло вглядеться внимательней. Что-то… неправильное, заставившее девушку присесть над несчастной псиной.

Шерсть была не просто покрыта инеем. Она казалась… хрустальной. Каждая волосинка, каждая ресница на прищуренном глазу будто накрылась чехлом из прозрачного, идеального льда. Лёд не покрывал собаку наростом — он повторял её форму с микроскопической точностью, превращая тело в изваяние, в ледяную скульптуру. Из открытой пасти, тоже заполненной льдом, торчал синеватый язык, гладкий и блестящий, как полированная плитка.

Странно замёрзшая собака лежала прямо возле деревенских изб, да и холод стоял ещё не лютый, так, легкая изморозь висела в воздухе, оседая на деревянных ставнях и плетнях. Девушка зачем-то сняла рукавицу и ткнула в псину кончиком пальца: холод был сухим, но жгучий, тут же отдало в локоть.