Евгения Райнеш – Любимый кречет шальной Крады (страница 39)

Она отложила сосуд в сторону, на полку, где стояли десятки таких же, с разными «ключами» внутри.

— Чтобы вернуть что-то к жизни, — тихо, больше для себя, чем для подруги, произнесла Рита, берясь за скальпель снова, — надо сначала понять, как оно умирало. До самого конца. И что в нем держалось за эту жизнь до последнего вздоха. Даже если окажется всего лишь сухим стручком в сизой глине.

Она взглянула на неподвижное теперь тело на столе. Эксперимент был закончен. Существо, которое никогда по-настоящему и не жило, перестало даже имитировать жизнь.

— Принеси ведро, — сказала Рита, и в ее голосе впервые прозвучала неподдельная усталость. — И большую тряпку. Здесь нужно убрать.

Ярка кивнула, уже разворачиваясь к кадке с тряпьем, как ведьма вдруг резко замерла. Ее рука с испачканным скальпелем зависла в воздухе. Она наклонила голову, будто прислушиваясь к тишине, которая в подвале была не пустой, а насыщенной тихими поскрипываниями, бульканьем жидкостей в сосудах и ровным гулом от самой земли.

— Ты чего? — насторожилась Ярка, чувствуя, как по спине пробегает знакомый холодок.

— Страж шепчет, — выдохнула Рита, и ее усталость мгновенно испарилась, сменившись сосредоточенной бдительностью. Ее глаза метнулись к лестнице. — Кто-то подъехал. Очень… заметно.

— Прятаться будем или напугаем? — Ярка автоматически сжала в руке тяжелую деревянную колотушку, валявшуюся рядом для дробления кореньев. — И как твой страж их вообще пропустил?

Рита на секунду прикрыла глаза, слушая незримый отчет.

— Не… нет, — она облегченно выдохнула, и напряжение спало с ее плеч. На мгновение в уголках ее губ дрогнуло что-то похожее на улыбку. — Кажется, кто-то из своих. Или, по крайней мере, не враг.

Ведьма сбросила окровавленный фартук в жестяной таз. Быстрыми, уверенными движениями полила останки на столе из пузырька едкой жидкостью, которая с шипением и клубами едкого пара начала растворять плоть в серую жижу. Ярка, не тратя слов, схватила ведро с опилками и высыпала их на останки, впитывать влагу и запах.

— Наверх, — бросила Рита, уже поднимаясь по лестнице. Ярка, на ходу протирая руки о жесткую холстину юбки, последовала за ней.

Они вышли из ягушкиного чрева в горницу, где воздух, пахнущий дымом и сушеным чабрецом, показался пьяняще чистым. Рита лишь щёлкнула пальцами, и ягушка с тихим вздохом древесной плоти подняла лапы-пеньки, прикрыв ковром лаз в подземелье. Ведьма глянула на окно — в инее уже пульсировал незнакомый холодный свет — и резко распахнула дверь, будто выпуская накопившуюся тяжесть.

Прямо перед избой, на утоптанной площадке, стояли сани. Не сани — какое-то ледяное наваждение. Полозья прозрачные, как стекло, но в толщине льда мерцали синие искорки, будто пойманные молнии. Кузов ажурный, весь в морозных завитках, хрупкий с виду, но от него веяло такой стужей, что зубы сводило. И кони… Кони были совсем не из мира живого. Три белых призрака из снежного отсвета и полярной мглы стояли абсолютно неподвижно, не дыша, и от них исходила тишина вечных льдов.

На облучке, закутанная в меха до самых глаз, сидела фигура, сливавшаяся с призрачной роскошью экипажа. А на спинке саней, выставив вперед могучую грудь, опершись мощными лапами с когтями, похожими на изогнутые ледяные сосульки, восседал огромный кречет. Его оперение казалось посеребренным инеем, каждый контур был отточен и ясен, а глаза — два раскалённых янтарных угля, светящихся собственным, хищным, неземным светом — медленно, с царственным равнодушием повернулись и уставились прямо на женщин в дверном проёме.

Ярка онемела. Её мозг, ещё затуманенный подвальным кошмаром, отказывался верить, принимать, складывать в единую картину. С минуту назад её пальцы впивались в холодную, сизую плоть нежити, а теперь перед ней сверкало такое… Такое! Слишком прекрасное и слишком… чужое. От этого зрелища в груди защемило, как от слишком высокой и чистой ноты.

Рита сделала шаг вперед, будто против собственной воли, спускаясь с низкого крыльца на хрустящий снег. Ее рука поднялась, пальцы слегка согнулись, застыв в воздухе в немом жесте — то ли желая прикоснуться, то ли пытаясь отгородиться.

— Волег…

Кречет медленно, величаво кивнул ей массивной головой. А затем его взгляд — и взгляд Риты — переместился на фигуру в санях, которая только сейчас откинула капюшон.

— Ну, добро тебе, Рита! И… Ярка, ты что ли?

Лунный свет упал на знакомое лицо. Бледное, исхудавшее, с глубокой тенью усталости под глазами, но — то самое. Резкие скулы, собранные в тяжелую косу темные с рыжиной волосы.

— Крада? — Выдохнула Ярка.

Девушка в санях сдернула рукавицу и помахала рукой, будто и сама не была до конца уверена, что это не сон.

Ярка бросилась вперед, в глубокий снег, не чувствуя холода, спотыкаясь и падая, снова поднимаясь.

— Крада! Это ты⁈ Живая!

Она врезалась в сугроб у самых полозьев и ухватилась за ледяной борт. Холод мгновенно обжег ее ладони, но она этого не почувствовала. Ее глаза, широко раскрытые, впивались в лицо подруги.

— Я думала или упыри тебя сожрали, или… хуже чего… Тебя-то след простыл! А ты… — ее взгляд безумно метнулся к саням, коням, кречету, — ты… что это? Как?

Крада наклонилась, и её вторая рука в пушистой рукавице легла поверх закоченевших пальцев Ярки.

— Это долгая история, — сказала Крада, и ее голос, охрипший от мороза и чего-то еще, прозвучал как самое дорогое, что Ярка слышала за последнюю вечность. — Очень долгая. А ты… Ярка, что ты здесь делаешь?

Ярка, не отпуская ее ладони, обернулась к ведьме на пороге. Рита молча наблюдала, скрестив руки, и на ее лице мелькнуло то самое сложное выражение — удивление, легкая ирония и понимание.

— Да вот, — Ярка махнула свободной рукой в сторону избы с ее страшным подполом, и на ее лице, мокром от слез, расплылась самая широкая, безумная и радостная улыбка. — Жизнь устраиваю, как могу. Ты ушла, Ярынюшка… Тоже пропал, и не знаю даже — бедолага или подлец. По твоим следам шла, что мне еще оставалось делать, не в виталище же Лукьяны до скончания дней сидеть? Вот и вышла… К дереву с глазами. Чуть на ту сторону Нетечи не отправилась, да только Рита и спасла. Сначала чуть не погубила своим стражем, а потом и спасла. А ты-то, ты! Прямо сказочная царевна!

Кречет каркнул — низко, будто смеясь. В звуке этом была странная, почти человеческая интонация.

— Подожди, Ярка, — засмеялась следом и Крада, выскакивая из повозки.

Но та уже не слушала. Радость и природное любопытство переполняли девушку. Ярка забралась в сани, обшаривая взглядом огромные, прикрытые резными крышками сундуки, гладила расписные бока экипажа. Лёд под пальцами был живым, пульсирующий чужой жизнью, и от этого стало жутковато, но ещё интереснее.

— Да где ж такое богатство невиданное…

— В ягушку пойдемте, — сказала Рита, не сводившая глаз с кречета. К ней медленно и скорбно приходило понимание. А, может, и сразу догадалась, только верить всё ещё не хотела. Материнское сердце — самый верный вещун. — Холодно тут, с дороги чай и бублики не помешают. Там всё и расскажите.

— Нет, ну ты посмотри, какое тут! — Ярка, будто не слыша, бесцеремонно открыла ближайший сундук. Лёд крышки поддался с тихим, мелодичным скрипом. Она влезла в него почти по пояс, из нутра послышались только восхищённые вздохи и звонкое позвякивание.

— Да брось ты, — махнула рукой Крада. — Дары ледяного бога, это до первых тёплых дней. Растают, как только солнышко пригревать начнёт. Все эти побрякушки — один морок.

— Это ты брось! И это растает? — Ярка опустила руки в сундук снова и вытащила в пригоршне россыпь ярчайших алмазов, рубинов, изумрудов. Но это были не совсем камни — в их сердцевине горел внутренний, холодный огонь, и они переливались всеми оттенками зимы: синевой льда, белизной снега, кровавым отсветом морозного заката. Они так сверкали в лунном свете, что заворожили даже Риту, которая, наконец, с усилием, оторвала взгляд от сына и прищурилась, не от блеска, а от странного, тягучего очарования, исходившего от сокровищ. Оно манило и отталкивало одновременно, как глубокая прорубь.

— А то! — подтвердила Крада. — Всё растает. И это, и то, что в других сундуках, и кони исчезнут, и сани. Вода обычная останется. Разве что шубы меховые до следующего Морока доживут, вот их хоть в дело употребить можно.

Ярка выдохнула, разжала пальцы. Алмазы с печальным, мелодичным звоном, будто слёзы, покатились обратно в сундук. Она потянулась к следующему ларю, большего размера, с массивной крышкой.

— И… — начала она, откидывая тяжёлую ледяную плиту.

Крышка поддалась с глухим стуком. Ярка заглянула внутрь и ахнула, не от восторга, а от изумления. Потом повернулась к Краде, и на её лице появилась неподдельная, ехидная усмешка.

— И это тоже растает? Посмотри, что за зайчишка тут трясется.

Она с силой уперлась плечом в тяжелый ларь и перевернула его на бок. Сундук с глухим утробным гулом опрокинулся в снег. Из него, закутанное в шикарную, слишком большую белоснежную соболью шубу, выпало что-то довольно крупное для зайчишки. Существо съёжилось, пытаясь спрятаться в меху.

Крада онемела на мгновение, её лицо стало каменным. Затем она, забыв про усталость, взлетела обратно в сани как на пружинах, наклонилась и грубо, почти срывая, откинула соболий капюшон.