Евгения Райнеш – Любимый кречет шальной Крады (страница 38)

Упряжь — сияющая паутина из ледяных нитей, тончайших и прочнее стали. Каждая пряжка, каждый ремень переливался всеми оттенками белого и голубого. И над всем этим — непрерывный, мелодичный звон. Звенели сани, звенели полозья, пели на ветру ледяные гривы, перешептывались мириады кристалликов снега, взметаемого в неистовом беге.

Тройка неслась через спящий лес, где ветви старых елей тянулись к ним, как скрюченные костлявые пальцы, пытаясь зацепить полозья. Неслась через замерзшие поля, где снег лежал не пушистым покрывалом, а белой, натянутой кожей, под которой угадывались очертания скрытых рвов и кочек. Неслась через саму суть Морока — ту самую пору, когда мир затаивает дыхание, а граница между живым и мертвым, между теплом и холодом становится тоньше паутины. И эта тонкая грань вибрировала, гудела, грозя вот-вот лопнуть.

Крада сидела, вжавшись в спинку саней, закутанная в подаренный богом плащ из шкуры неведомого зверя — столь же белого и холодного. Дыхание застывало ледяными бусинами на ресницах. Мир вокруг превратился в размытую белую полосу, прочерченную силуэтами темных, спящих елей. Луна, полная и беспощадная, плыла над ними, словно еще один застывший конь в небесной упряжке.

А на ее плече, тяжелый и недвижный, как изваяние из темного камня, сидел кречет.

Его оперение, обычно теплое и живое под ее щекой, сейчас было гладким и холодным, будто отполированное ветрами высокогорья. Глаза, два желтых тлеющих уголька, прикованы к пути вперед. Он был частью этой ледяной сказки, ее стражем и бессловесным свидетелем.

— Волег, не дуйся! — Крада прервала торжественное молчание, так как пафос этот её уже начинал тяготить. Её голос, сиплый от мороза, упал в эту вибрирующую тишину, как камень в черную воду, — и не вызвал ни эха, ни ответа.

По ней так лучше бы своим ходом тихонько потопали, чем в этих санях, почти не касаясь земли лететь. Да вот обижать ледяного бога… Ой, не надо. Лучше уж перетерпеть его гостеприимство, чем потом разгребать последствия обиды. Да и… В общем, отказываться совсем не стоило.

Кречет так и сидел ледяным изваянием, гордо приподняв голову, уставился жгучим янтарём в снежный вихрь из-под невесомых копыт.

— Ну, живы же остались! И Варьку от братца нерождённого, пусть и на время, но отвязали, чего злишься? Что не ты меня, а я тебя спасла? Так ты всё равно самый геройский герой оказался-то! Кто во дворец ледяного бога вслед за мной прорвался-то?

Волег лишь резко дернул головой, будто отгоняя надоедливую муху. Звук, который он издал, был похож на скрежет двух льдин друг о друга — сухой, злой, не оставляющий места для возражений.

— Ну да… Прорвался и молодец… — Крада помолчала, но недолго. — Правда, проклятие ледяной бог с кучей имён снимет, когда Людва перед деревней покается за Варфа. Но не будет же ледяной бог брехать…

Она задумалась.

— И зачем ему мое прощение понадобилось? Какую я обиду на Бухтелки могу иметь за то, что Ненашу они всем скопом топили, а? Как ты думаешь, может, Ненаша эта и была мама моя, княгиня Мстислава? Похоже, да?

Кречет промолчал.

— А я и простила, жалко мне, что ли? Они и так поплатились сверх всего… За большее зло человеки без наказания остаются. А тут Тася, которая просто не захотела первой с подругой мириться, так что же ей теперь, как лютой убийце страдать? Что-то эти боги себе думают, нам неведомое… Людва обещала всем рассказать, вот и славно будет. И он меня за задумку с шарфом похвалил…

Кречет наклонил голову, обжёг янтарным светом.

— Ну, ладно, — вздохнула Крада. — Непонятно, похвалил или поругал. Сказал, чтобы не лезла туда, где не понимаю, но хитровыделанной обозвал, это же неплохо, да? Вроде как ума у меня больше, чем у некоторых, так?

Она опять помолчала, уставилась на вздымающуюся из-под копыт позёмку.

— Если бы мы с Велимирой шарф узелком не завязали, так точно бы Варьку свёл братец в эту ночь. Время выиграли, а там Людва покается, и снимет он проклятие, деревня вздохнёт наконец-то спокойно. Если опять чего кто не учудит…

Крада вдруг улыбнулась, вспоминая:

— И какой у них всех вид был, когда на околицу сани эти он подогнал, а? Все сбежались… Только… Жаль, что Лесь не видел, какая я царевна…

И вот тут кречет не выдержал. Он не просто гаркнул. Он взметнулся с её плеча, взвился на полкрыла над санями в вихре снега и ветра, и его крик прорезал ночь не птичьим клёкотом, а чем-то первобытным и страшным — криком раненого зверя, криком души, которую насильно запихнули в чуждую оболочку и заставили молчать. Звон упряжки на миг взвыл в унисон, и кони на мгновение сбились с шага. Потом он рухнул обратно на её плечо, тяжело дыша, и впился когтями так, что боль, острая и живая, пронзила онемевшее тело.

— Ай! Да поняла я! — крикнула Крада, хватая его за ногу, но не пытаясь отодрать. Боль была почти благодатной — она прожигала онемение, возвращала к телу, к «здесь и сейчас». — Всё поняла! Молчу уж… молчу! Не буду про… О, смотри, уже Страж-древо! Быстро домчали, а?

Глава 1

Где курицы красавицы, там и петухи — молодцы

Кровь у этого существа была не красная.

Ярка поняла это сразу, как только та выступила из надреза — густая, темная, с сизым отливом, будто в нее замешали золу и болотную тину. Она медленно наполняла вырезанную Ритой ложбинку, лениво переливаясь, и от нее шел слабый пар, как от теплого навоза на морозе.

— Дыши носом, — сказала Рита, не поднимая глаз. — И не глотай слюну. Потом плохо будет.

Пальцы Ярки, сильные и цепкие, держали края разреза. Кожа под ними — или то, что ее заменяло — напоминала влажную, пористую глину, смешанную с рубцовой тканью. Она была прохладной и слегка липкой, будто присыпанной инеем. Под тонким скальпелем Риты расходилась без хруста, почти беззвучно, обнажая не привычные пучки мышц и жилок, а сизую, переливающуюся массу, в которой что-то медленно шевелилось и перетекало, как масло в воде.

— Ну он же настоящий боярин был, — продолжила Ярка, глядя куда-то поверх головы Риты в темноту подвала. — Такой, знаешь… Кафтаны бархатные, сапоги сафьяновые, и как посмотрит — прямо сердце в пятки уходит. А голос… бархатный такой же.

— Режу, — предупредила Рита.

— Да режь, — Ярка коротко, нервно усмехнулась. Ее взгляд скользнул по полкам, уставленным сосудами. В одном плавало что-то с глазами, похожими на мутный кварц, в другом медленно сокращался комок жил, подозрительно напоминавший вырванное сердце. — Я за ним бегала, знаешь, не только потому, что любила. Просто хотелось понять, я вообще для него существовала? А он так и не объяснил. Даже когда прямо спросила.

Существо на столе — неизвестного вида упыренок, сшитый из останков лесной нежити — внезапно захрипело. Звук шел не из горла, которого, казалось, и не было, а из глубины рассеченной полости, словно захлебнувшись тем самым сизым соком. Его конечность, больше похожая на лапу крота с бледными длинными когтями, дернулась, царапнув по дереву стола тихим скрежетом.

— Соль, — бросила Рита, не отрываясь.

Ярка потянулась к ступке с крупной серой солью, чуть промахнулась, и несколько кристаллов упали прямо в рану. Они зашипели, будто попали на раскаленное железо, и от них потянулись тонкие струйки едкого желтоватого пара. Запах гнили резко усилился, смешавшись с ароматом жженой кожи и… озоном, будто после грозы.

— Держи ровно, — бросила Рита, даже не взглянув. Она работала с сосредоточенностью ювелира, вглядываясь в глубину. — Интересно… Консистенция меняется. Ближе к центру — плотнее. Как будто ядро формировало.

— Ядро чего? — Ярка наклонилась без тени брезгливости, с сугубо практическим любопытством, как плотник, разглядывающий гнилую балку. — Оно же живое было? Ну, до того как ты его…

— Сложный вопрос, — ведьма кончиком пинцета аккуратно отодвинула желеобразную массу. В углублении открылась полость, а в ней — нечто, напоминающее скрюченный, высохший стручок гороха, испещренный черными точками. — Скорее, в нём сохранился импульс. Рефлекс. Как у сорванного листа папоротника, который ещё день пытается тянуться к свету. Вот этот «стручок»… — Она извлекла его. Объект был сухим, лёгким, казался хрупким. — Это, возможно, остаток нервного узла. Или его пародия. Смотри, как он тянется к свету фонаря.

Рита поднесла «стручок» ближе к пламени коптилки. И он… пошевелился. Не сильно, не резко. Кончик медленно, почти лениво, потянулся в сторону тепла и света, изгибаясь, как червяк. Из его пор сочилась капелька той же сизой субстанции.

— Ну так вот, — Ярка вернулась к интересующей ей теме. — У нас, значит, сладилось, правда, а потом он исчез, и всё. Будто и не было, — повторила она, возвращаясь к своей мысли. Ее взгляд снова стал отстраненным. — Словно призрак. А что ты с этим делать будешь? — Она кивнула на «стручок» в пинцете Риты.

— Изучать, — ответила ведьма, опуская находку в небольшой хрустальный сосуд с темной жидкостью. «Стручок» зашевелился активнее, будто попал в родную среду. Рита наглухо закрыла сосуд стеклянной крышкой. На ее лице, освещенном снизу колеблющимся пламенем, не было ни отвращения, ни триумфа. Лишь усталая, каменная сосредоточенность и глубокая, вековая грусть в уголках глаз. — Потом — растворю в особых составах. Нужно понять, какой компонент дает эту тягу к свету, к теплу. Это ключ, Ярка. Искра, которую не смогла до конца погасить даже упырья тьма.