Евгения Райнеш – Любимый кречет шальной Крады (страница 2)

— От нас до Крылатого, считай, верст пять, а то и все восемь с гаком…

— Да мы бы не заплутали, только у нас, — девица бросила красноречивый взгляд на кречета, — зайцы…

Варьке не понравилось то, с каким насмешливым укором она это сказала.

— Как можно заплутать, когда он, — Варька покосился на кречета с подобающим почтением, — всё сверху видит…

— Варуна! — окрикнула его мамка. — Давно тебе науку вежлисть не внушала?

— Видит, — фыркнула девица. — Только сверху не понимает, что в лесу меж деревьев путь-то другой.

Мать поставила на стол чугунок с кашей, пар клубился, пахло молоком и сладкой крупой, положила две ложки. Девица наклонилась, зачерпнула ложкой, и губы её слегка причмокнули.

— Горячо… — заметил Варька, хотя говорить не хотел.

Она взглянула на него скоса, с усмешкой, но без злобы.

— Ты такой ворчливый, — сказала она коротко. — Сразу видно, из Бухтелок.

Бухтелками их деревня называлась.

— Ага, — буркнул он, мешая кашу ложкой, чтобы остыла. — Догадливая, хотя и путливая. И как тебя зовут? — спросил он, скосив глаза.

— Крада, — ответила она ровно, не моргнув. — А ты?

— Варуна, — буркнул он.

А мать засмеялась и легонько шлёпнула его по макушке тряпицей, которой чугунок обтирала:

— Варька он, не дорос до Варуны.

Он промолчал, чувствуя, как из-за этого простого разговора в груди поднимается смутное раздражение. С ней было странно — ни страх, ни почтение, ни обида не брали. Будто говорил не с девицей, а с замшелым валуном на покосе — и упрёшься в него, и не сдвинешь.

Кречет встрепенулся, звякнул под его лапами крюк, и с потолка посыпалась пыльная наледь.

— А твой… господин пернатый… — мамка озабоченно покосилась на птицу. — Его-то чем кормить-то? Мясца, сальца?

— За него не тужите, — Крада устало прищурилась. — Окошко ставнями не прикрывайте. Проголодается — на охоту слетает.

— А вернется? — забеспокоился Варька.

— Да куда он денется, — ответила девица, и Варьке послышалась в ее голосе какая-то непонятная тоска.

Мамка устроила гостью на полатях, в красном углу — платила эта Крада, видно, с избытком, да и вид у неё был такой, что отказывать не посмеешь.

Воздух, всегда пахнущий щами, хлебной кислятиной и тёплой печью, теперь тянуло холодком. Словно в избу набили снежной крупы — это от её одежи, от тех самых шерстяных узоров, которые теперь висели на гвозде у постели. Варька мог поклясться: от них пахнет не овчиной, а лесом, морозной хвоей и чем-то ещё… горьким, как дым от гнилого пня.

Тени от лучины всегда плясали по стенам весело, укачивая. А теперь они стали другими — длинными, колючими. Чёрный кречет на своём крюке был их царём и судьёй. Его перья воровали свет, и от этого в углах клубилась тьма гуще обычного. Варька краем глаза ловил отблеск его жёлтого зрачка — ровный и недобрый, как у черта в сказке.

Он слышал, как под потолком ворочается птица, и старый крюк под ней поскрипывал, словно жалуясь. Этот звук перебивал привычный строй ночной избы: сопение спящей матери за занавеской, треск угасающих в печи головешек. Он был лишним, неправильным.

Варька повернулся на бок на своей лавке, спиной к красному углу. Но затылком он чувствовал этот немигающий жёлтый взгляд с притолоки и чужой, морозный запах. Изба его, родная и тесная, стала похожа на клетку. А в клетку эту кто-то очень большой и старый запустил двух диковинных путников: птицу, что смотрит на всё свысока, и девицу, что спит, не дыша. А он, Варька, заперт здесь вместе с ними.

Тем не менее, как только дыхание мамки стало сонным и тягучим, мальчишка соскользнул с печи и прокрался к горнице, где устроились гости. Подумал… Ему показалось, нет, он готов был поклясться, что кречет на пороге уронил перо. То самое, которое непременно должно украсить его боевую стрелу. Честно говоря, Варька думал весь вечер — просто голову себе сломал — как ему раздобыть эту роскошь, а тут само в руки шло.

Мамка шикнула, когда он потянулся к порогу, пришлось на время отступить, но теперь Варька без пера не вернется. В горнице было темно и непривычно тихо. Лучина догорела, и только слабый отблеск тлеющих углей в печи цеплялся за шуршащие по углам тени.

Варька затаил дыхание, глаза привыкали к полумраку. Вот он, порог. Осторожно шагнул и замер, сердце заметалось в панике. Девица не спала, Варька теперь явно различал ее усталый шёпот.

— Я понимаю твое нетерпение, — в шепоте слышалась досада. — И не держу тебя. Лети к Рите хоть прямо сейчас. А мне в чужом лесу среди лютой стужи с Мороком не справиться.

Честное слово, Варька услышал, как в ответ раздался тихий, отрывистый звук. Не клёкот, не птичий крик, а приглушённое щёлканье, точь-в-точь как будто кто-то стучит одним когтем по сухому дереву. Кречет говорил с ней.

— Волег, — ответила кречету девица. — Ты не обязан крутиться около меня. Говорю же, сама справлюсь. Видишь, я тут в порядке. Лети к Рите и ждите меня, как только стужа спадёт.

Варька переступил с затекшей ноги на другую, и тут же подпружиненная половица огласила тишину протяжным, скрипучим стоном.

Шёпот в красном углу оборвался. В темноте было слышно, как на крюке тяжко двинулась, перебирая когтями, огромная птица. Тишина стала густой, как смола. Давящей. И в этой тишине голос Крады прозвучал уже без шёпота, громко, чётко и ледяно:

— Кто тут?

— Я… Варька… По нужде, — пискнул он, удивляясь, каким тонким стал вдруг его голос.

— А около горницы что делал? — из темноты блеснул глаз, который даже сквозь ужас показался Варьке веселым. Кажется, девица не сердилась.

— Так… Это…

— Ну да, заблудился, — уже не сдерживаясь, засмеялась она. — В своей избе забыл, где поганый горшок?

И тут Варька тоже, к своему изумлению, неожиданно хихикнул. И в самом деле, было в ситуации нечто забавное. Если бы не…

— Видишь, Волег, — сказала, нисколько не скрываясь, Крада, и от того, что она опять назвала птицу, как человека, Варьку пробил холодный пот. — Он подслушивал наш разговор. И что скажешь, Варька, лететь ли кречету одному или сидеть около меня всю зиму, карауля, чтобы никто не обидел?

— Тебя обидишь, — отрезал Варька. — А вообще… разбирайтесь сами, в чужие дела лезть — без носа останешься.

Крада опять развеселилась, но тут на печке заворочалась мамка, вздохнула, просыпаясь, и они, не сговариваясь, зажали ладонями рты.

На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском углей и натужным храпом мамки, которая, похоже, так и не проснулась окончательно. Варька ринулся прочь из горницы, назад к печи, к своему ложу. Спина ныла от напряжения, ожидая, что в любой миг кто-то вопьется в неё когтями.

Варька нырнул под кожух и замер, притворившись спящим. Ему было очень стыдно, за то, что его поймали на подслушивании, и вообще отчаянно не нравилось то, что происходило в доме. Он попросил своего пращура Варуну, чтобы странная девица Крада исчезла из горницы, когда наступит утро, и только тогда заснул. Тревожно и с непонятным ощущением, что это не он тайком следил сейчас за девицей, а кто-то с самого момента на реке не спускает с него глаз.

Глава 1

Глух да глуп — два увечья

Мороз за ночь так прихватил окна, что узоры на них стояли плотные, слоистые, словно кто-то вырезал лес да реку прямо по стеклу. Варька, едва открыв глаза, сразу вгляделся в них — и облегченно выдохнул. Это был обычный иней, пушистый и беззлобный. Не тот, ледяной и скользкий, что иногда складывался в лик, будто кто-то дышал с той стороны на окно, припав лицом из ночи.

Печь выдохлась, угли под золой тлели лениво, и воздух был уже не ночной, а сыроватый, утренний. С запахом золы, вчерашнего хлеба и чего-то чужого — терпкого, лесного. Варька будто и не спал толком. Потянулся, высунул нос из-под кожуха и первым делом посмотрел туда, где вчера…

Порог был пуст.

Он соскочил с печи, босыми пятками ощутив шершавый холод половиц, и прошёлся по избе, всматриваясь в углы, будто перо могло само спрятаться за ухватом или лавкой. Нет. Ни пера, ни тени от широких крыльев под почерневшим потолком. И крюк для люльки у печи — голый, торчащий, как обглоданная кость. Казалось, на нём никогда никто не сидел.

— Не шарься, — сказала мать, не оборачиваясь. Она возилась у стола, крошила вчерашний хлеб в миску. — По половицам скрипишь, как старый дед.

— Это не я старый, а половицы твои, — буркнул Варька, Подошёл ближе, понизив голос до сиплого шёпота: — А где… птица-то?

— На охоту полетел, — ответила она спокойно. — На самой ранней заре. Я ещё лучину зажигала, а он уже крылья расправлял.

Мать замерла на миг, вспоминая, и добавила с уважением:

— Ох и мощный же. Как раскинется, вся изба будто меньше делается. Ветер от них ледяной, пахнущий небом. Чирк крылом — и в окно. Даже снежинки с рамы все осыпались.

— Ты видела? — спросил Варька, и в голосе его предательски звякнула зависть.

— Видела, — кивнула мать. — А ты бы тоже увидел, кабы не шлялся по ночам, как ходячий морок. И встал бы вовремя.

Он насупился, ковыряя ногтем занозу в столешнице.

— А перо… Тут, на пороге, лежало. Вчера. Большое такое. Мне нужно.

Мать хмыкнула.

— Нужно ему. Не было никакого пера. Если и было — постоялица, поди, прибрала. Не только тебе, видать, охота на красоту.

Варька сжал губы.

В груди неприятно тянуло — как будто его обманули, но так ловко, что и пожаловаться некому.