Евгения Преображенская – Проклятие чёрного единорога (страница 48)

В других сосудах находились отдельные органы в разрезе и уродливые части тел: кисти со сросшимися пальцами, трехглазые и не имеющие глаз вовсе маленькие головы, груди с тремя сосками и гипертрофированные пенисы. Срезы тел прикрывали кружевные банты и ажурные манжеты. Были среди них и разряженные эмбрионы различных существ, в том числе и человеческих детей.

– Они вводят воск в еще живые кровеносные сосуды, таким образом мертвые тела сохраняют объем и цвет, – мелодично пояснял Донас’ен. – И как ты думаешь, каким образом они получают эти эмбрионы? Вот, скажем…

Они остановились у банки, в которую был помещен новорожденный младенец. Малыш зажмурился и сжал кулачки – вот-вот из раскрытого рта вырвется крик. В некоторых местах его розовую кожу покрывали клочки серой шерсти.

– Это не оборотень, милая, нет, – проговорил эльф. – Это гибрид – помесь человека и собаки…

– Не понимаю… – прошептала Джиа. – Зачем? С какой целью?

– Ну как же, жрецы создают это не в лабораториях, а на простынях, – невозмутимо ответил Донас’ен. – Им доставляет удовольствие наблюдать само действие. Видеть лицо женщины, чей ребенок будет обречен, – это особое наслаждение. Зачатие же подготавливается магически: магически и физиологически они калечат детей в материнских утробах…

– Это не укладывается в голове, – выдохнула Джиа. – Я бы никогда не поверила твоим словам, если бы…

– Обещаю, что не обременю твои глаза бо́льшим, – сказал эльф. – Ты увидела плоды экспериментов: живые или заспиртованные. А processus[13] – зверства, что творят с женщинами в самых нижних подвалах, – мы оставим на суд короля, прозванного Мудрым. Мы оставим ему подсказку… – Меж его тонких пальцев мелькнул ключ. – Твоя профессия специфична, но, как будущей матери, такое тебе видеть ни к чему…

– Почему нельзя довольствоваться простыми радостями? – вздохнула девушка. – Зачем заставлять страдать кого-то?

– Болезнь, с которой мы работаем, конфетка моя, изгладывает саму душу, – тихо ответил наемник. – Она отсекает чувствительность, но оставляет жажду. Пытаясь удовлетворить голод, больной начинает жрать сверх меры. Но обмен веществ нарушен, и пища начинает загнивать – отсюда запашок… – Донас’ен огляделся по сторонам, убедившись, что их никто не слышит. – По мне, так эти люди уже наказаны, поскольку их несчастье куда страшнее, чем боль, которую они причиняют жертвам. Видишь ли, в круговороте жизни боль – скоротечна, а вот души жрецов обречены. Можешь ли ты себе хотя бы представить, насколько это страшно, когда нет возможности ощутить ни радости, ни горя? Вначале помогают пьянящие зелья, они ненадолго обостряют восприятие. Предпоследнее же, что может затронуть разрушающуюся душу, – это чужая боль, несчастье, трагедия. – Эльф цокнул языком. – Таков мир. Смотри, милая Леи, смотри и запоминай.

– А последнее? – насторожилась девушка. – Ты сказал о предпоследнем, но что последнее?

– О, – усмехнулся наемник, – поскольку нарушается естественное течение жизненной силы, появляется нужда в силе неестественной… Это то, что тебе довелось наблюдать на болотах, насколько я слышал.

– Но как давно мы знаем об этом? – спросила Леи-Джиа.

– Увы, недавно, – вздохнул мужчина. – Отсюда смердело страшно, но в такие места, знаешь ли, так просто не проникнуть… Четвертая ступень – под самым носом у короля, чья строгость граничит с жестокостью. Можешь себе представить степень конспирации преступников? Красная догадалась позвать меня, ибо только я мог проникнуть в их круги. Мне повезло, что я, так сказать, в их вкусе…

– А какие вкусы у тебя? – Джиа посмотрела в его синие глаза, но эльф лишь лукаво ухмыльнулся.

– О, а это я покажу тебе позже… – доверительно прошептал он.

В конце подземелья двух подруг встретил опрятно одетый горбун неприятного вида – достойный служитель музея ужасов. Его лицо было открыто. Донас’ен приподнял свою маску, и горбун расцвел в улыбке.

– А-а, госпожа Дона, – искренне обрадовался он, склоняя лысую голову. – Счастлив снова вас видеть.

– Все трудишься, Фро? – с наигранной сердечностью поинтересовался эльф. – Без отдыха и перерыва…

– Что вы, госпожа, – лучезарно улыбнулся Фро, выставив напоказ огромные желтые зубы. – Сегодня вечером мне позволено. Вот, – он неуклюже вытащил из кармана помятый лист бумаги, – билет на концерт. Выступает танцовщица волшебного таланта! Вас проведу, закрою дверь и побегу – тут рядом, опаздываю уже…

– Сердечно тебя поздравляю, милый Фро, – пропел Донас’ен.

Горбун отвесил поклон и поднял тяжелую портьеру, за которой обнаружилась окованная железом дверь. За ней снова открывалась винтовая лестница, но гораздо более узкая и темная, нежели предыдущая. Теперь их путь лежал наверх.

– Фро – Фрол, Фроли, как и прочие уродцы, – человек, – объяснил эльф. – Удачное, так сказать, завершение эксперимента. Он невинная душа, но всецело предан хозяевам, да к тому же невероятно силен. Чтобы он не помешал нам, я достал ему билетик на концерт. Фро закроет за нами дверь, а обратно мы спустимся через окно, по самодельной лестнице.

– Кроме нас и неизлечимых в башне кто-то еще будет? – спросила девушка.

– Леи, ты хочешь знать, будут ли при нас скрещивать человека и свинью, к примеру? – пропел эльф. – Нет. Сегодня у них музыкальная программа. Запомни, дорогая, – люди, которых мы с тобой видели до сих пор, лишь мечтают прикоснуться к таинствам, порождающим бесконечное удовольствие и всех этих уродцев в баночках. Они имеют неприятные свойства, однако их души еще можно направить на менее разрушительный путь. И потому так важно сделать то, что мы сделаем, наиболее живописно… Как и просила Красная. Мы должны показать пример всем тем гостям, что так жаждут попасть в тайную башню. – Донас’ен поймал вопросительный взгляд Джиа и усмехнулся так криво, словно на смену куртизанке заступил отъявленный бандит. – Но помни, что мы будем иметь дело с магами. Здесь важна скрытность и скорость. Поэтому мне так нужна была твоя помощь, сладкая. Временные тени плести умеешь? А, вижу…

– Разумеется, – кивнула девушка. – Что-то необычное от меня потребуется?

– Ничего, – ответил эльф. – Только музицировать и убивать. Все, как и обычно…

Обычно Джиа не исследовала жизни, которые отнимала. Она не интересовалась историей своих жертв, их личностями, семейным и социальным положением. Обычно она чуяла их «вонь», и этого ей было достаточно. Она убивала, не испытывая ни гнева, ни жалости. Однако сегодня все изменилось. Этим вечером она предвкушала и жаждала развязки событий. И мысль об убийстве доставляла ей почти физическое удовольствие.

– Как и обычно, – повторила Джиа, хищно усмехнувшись.

Уже не впервые она ступала по этой сцене, но, как и в самый первый раз, ее сердце отчаянно билось. Ей до сих пор не верилось, что все это происходило наяву, а не в мечтах. За короткий срок ее жизнь изменилась до неузнаваемости. Как будто однажды вечером, лежа на дорогих и чужих простынях, она закрыла глаза, а открыв, оказалась на сцене величайшего театра столицы!

Первое выступление Орфа провалила с позором. Слишком велик был ее страх. А потом к ней подошел он – прекрасный, словно само солнце, Его Святейшество Верховный жрец. И после общения с ним Орфа вдруг поверила в свою силу. Сначала она сама, а затем покровитель, музыканты и зрители…

И теперь целый оркестр из скрипок, свирелей, барабанов и множества других инструментов, сотни глаз очарованных зрителей замерли в ожидании знака – ее знака.

Она взмахнула широкими рукавами, рассыпая по полу нежные розовые лепестки, спрятанные до поры в складках ткани. Звонко отозвались золотые браслеты на ее запястьях. Зрители охнули, а воздух дрогнул от стона скрипки.

Смуглая Орфа с белой розой в волосах, облаченная в белоснежное платье, сделала шаг навстречу публике, вдруг вся изогнулась, словно лебедь, повела руками… и закружилась. Воспарила над сценой.

Ее крылья-рукава и подол развевались пеной тонкого кружева. Блестящие кудри рассыпались в воздухе черной волной. Движения Орфы становились все круче и быстрее, но танцевала она так плавно, что ни один розовый лепесток не дрогнул под ее босыми стопами.

Она кружилась под звуки музыки, снова и снова отдаваясь танцу и чувству радости, растворяясь в мелодии полностью и без остатка, забывая обо всем на свете.

Горбун Фро не успел занять свое место до начала концерта. Он так и остался стоять позади амфитеатра, как заколдованный, открыв рот и не в силах отвести глаз от дивного зрелища или хотя бы пошевелиться. В руках он сжимал букет белых роз. И в этот миг его сердце расцветало, словно сотни бутонов раскрывались навстречу солнцу.

Он, рожденный в темном подвале, не знавший милости большей, чем та, что дарили ему его повелители, даже не мог себе и представить, как нечто подобное можно было чувствовать к кому-то из людей.

По щекам горбуна скатилась слеза. Фро смахнул ее и удивился. Он плакал лишь два раза в жизни. И в первый раз это случилось в далеком детстве, когда пропала его черная кошка. Та кошка, несомненно, любила его сильнее, чем кто бы то ни было из людей, составлявших его угрюмый маленький мир.

И вот теперь красивая молодая танцовщица вновь призвала к его глазам слезы. Своим дивным образом она пробудила в нем чувства, угрожая его темному, но уютному миру ослепительным светом.