Евгения Максимова – Жанна Варенина (страница 1)

Евгения Максимова

Жанна Варенина

Предисловие

Когда человек ставит другую душу выше Бога или вместо Бога, он теряет и Бога, и душу.

Свт. Феофан Затворник, "Письма о христианской жизни".

Он умер глубокой ночью, было уже два часа с небольшим, когда она проснулась и проверила, дышит ли он. Около дивана светильник на его стороне, прикрытый легкой тканью, горел всю ночь, он давно просил не выключать свет в тёмное время суток, и при этом свете она подошла к его телу и поняла, что он мёртв. В последнюю неделю он уже не мог двигаться, не мог говорить, только глаза ещё были живы на этом умирающем лице. Два последние дня он и глаза перестал открывать – и только по еле заметному дыханию и подрагиванию век было ясно, что он еще жив. И вот этой ночью дыхание его прекратилось, веки замерли. Она тоже замерла на время, лёжа в другой стороне его огромного дивана, раскинувшегося на всю стену, будто уснула. Она ждала этого, и ждать другого было бы странно, зная про его диагноз, и он умирал на её глазах по кусочкам, но когда это окончательно произошло, ей стало душно. Внезапные слёзы, которые она сдерживала всё это время, вырвались на свободу. Она плакала по погибшим мечтам, по неслучившемуся счастью и ушедшей с его смертью любви…

Она знала, что нужно позвонить доктору – тот велел звонить в связи с особыми ситуациями в любое время суток – и смерть была ситуация особая. "Сейчас позвоню", – решила она и вспомнила про тетрадь. Сколько раз она наблюдала, что он пишет и сколько раз он сказал ей, что прочитать её нужно будет, когда он умрёт?.. Она посмотрела на умершего – лицо его, так любимое ею при жизни, теперь было неузнаваемо, словно сама смерть изменила эти прекрасные, эти мистические черты его лица, сделав из красивого страшное, старое, уродливое. Глаза его запали, скулы, наоборот, обострились, нос из мужественного с горбинкой скривился крючком, щеки впали – за месяц он из здорового и моложавого красавца превратился в старика – немощного и разваливающегося. Глаза его, чёрные и такие бездонные, в которых она утопала и не могла выбраться наружу, открывались в последние дни всё реже, пока он и вовсе не перестал видеть окружающую его земную реальность. Она подносила к его засохшим губам поилку с водой, в которой была разведена глюкоза, и иногда он делал глотательные движения, но не каждый раз, и тогда питательный раствор – единственная доступная ему пища последней недели существования, проливалась на диван, где он умирал.

Она колола ему сильные обезболивающие, ампулы которых шли под учёт, и ей приходилось не выкидывать пустые пузырьки, а складывать их обратно в упаковочную коробочку. В какой-то момент в эту последнюю неделю его существования она решила и себе сделать укол. Вколола в мышцу бедра, боли почти не почувствовала, зато на сердце стало впервые за этот последний месяц тихо и спокойно. Она тогда подошла к умирающему, смерть которого стояла практически за его головой, погладила его по плечу, по руке, поцеловала, как брата, в заросшую черной щетиной щёку, которую перестали брить несколько недель назад и стала читать ему стихи. Сначала по памяти, Пушкина, Бродского, Лермонтова, Ахматову, потом принесла книги, томики стихов, которыми была заполнена эта его стерильная квартира. И читала всё подряд. Он слушал. Иногда слезы текли по его лицу, он пытался производить звуки своим немым языком, и ей казалось, что она слышит одно:

– Прости. Прости. Прости…

***

Вытянувшившийся во весь свой небольшой рост и казавшийся теперь совсем мизерным на своём бескрайнем диване, он лежал рядом с полочкой, на которой находилось его кольцо и толстая общая тетрадь. Она потянулась через него и взяла оба предмета. На синей обложке была надпись: "Жанне" – больше ничего. Она пролистала тетрадку – его резким, порывистым, слегка размашистым и не слишком разборчивым почерком был исписан весь объём в девяносто шесть листов. Она улеглась на свою сторону дивана и не вставала, пока не прочитала до конца. Прошло несколько часов, забрезжило осеннее утро. Когда она закончила читать – она вложила обратно в тетрадь выпавшую оттуда фотографию, которую уже внимательно рассмотрела, сняла с безымянного пальца кольцо, столь похожее на то, которое она взяла с полочки, и их тоже вложила в середину тетради, пошла на кухню, открыла дверцу шкафчика, ведущую во встроенный в квартиру мусоропровод, и выкинула всё вместе с тетрадью в помойную трубу.

Заглянув в холодильник, она достала его обезболивающие средства, наполнила шприц, которым делала уколы, содержимым последних нескольких ампул, потом вспомнила, что нужно позвонить врачу, сообщить о смерти его пациента, а она этого так ещё и не сделала. Она набрала номер доктора, ответили сразу же, она сказала: "Он умер" и услышала, что в течение нескольких утренних часов медики подъедут. Она открыла замок двери, прикрыв её, чтобы можно было войти без ключа. Вернулась на кухню, вколола себе приготовленный шприц, посчитав это недостаточным, она вытряхнула из баночки с таблетки с тем же эффектом снятия болей, которые она ему давала, когда боли были не такие сильные. Она почувствовала, что ей стало плохо, зашатало, замутило, тело резко повело в сторону, и она только успела доплестись до дивана и упасть на него, как сознание её покинуло.

День рождения бабушки Нины

Они встретились у тети Нины на дне рождения. У тетушки была многочисленная родня, и свой юбилей, своё семидесятилетие она решила отметить в узком кругу самых близких родственников и знакомых, и этот круг оказался внезапно так широк, что некоторые из приглашенных даже не слыхали друг о друге.

Они зашли в прихожую огромной сталинской пятикомнатной квартиры, в которой в детстве можно было потеряться, она поставила сумку на допотопную тумбочку рядом с древним зеленым телефоном пятидесятых годов производства, который прекрасно функционировал и в двадцать первом веке, и огляделась, не видя свободного места на вешалке. С ней пришел маленький восьмилетний мальчик, её сын и взрослый дядька тридцати с небольшим лет, её муж. Сыну она помогла раздеться, мужу показала, куда притулить обувь. Пока она пристраивала одежду в набитый такой же гостевой одеждой встроенный советский шкаф "типа гардероб", открывший ей семилетний мальчишка, сын её троюродной сестры Ирины, снова прибежал в прихожую, звать очередную партию гостей в комнату, а заодно пообщаться с интересным ему маленьким гостем. Мальчики поприветствовали друг друга – когда-то раньше они уже встречались, и пошли вместе в другую комнату, отведенную для детей. Там занятий у мальчишек было много, родные правнуки часто гостили у прабабушки, игрушками был занят целый шкаф. Пятилетний малец уже сидел на ковре посередине комнаты и увлеченно занимался с конструктором.

Она взяла сумку, где лежал подарок для двоюродной бабки, кем и приходилась ей тетя Нина, и прошла в большую комнату, где уже собрались все приглашенные. Комната была не просто большая, она была огромная. Строители коммунизма вместо коммунизма построили довольно много больших квартир для некоторых строителей этого самого коммунизма.

Квартира постройки середины пятидесятых годов досталась Нине Павловне потому, что её муж был известный строитель – проектировщик архитектурных ансамблей. Таким людям полагалось от государства если не большая зарплата, то льготы и помощь, в виде прекрасного и доступного жилья, к примеру. Тетя Нина пребывала в счастливом неведении по поводу обеспеченности жильем других своих сограждан, считая, что все они проживают в столь же удобных и столь же просторных жилищах, где у каждого члена семьи были свои комнаты, где был свободный от жильцов большой приемный зал для гостей – ну а как без гостинной в квартире? – где были большая кухня, огромный коридор, объемные и отдельные санузлы: сан и узел, то бишь, ванная и туалет. Скорее, это были даже не ванная и туалет, а ванная и туалетная комнаты, судя по их размерам.

Виновницу торжества уже чествовали сыновья и племянник: две сестры, из которых именинница Нина Павловна, была младше на десять лет, родили одних сыновей, по два мальчика, у старшей сестры Софьи Федоровны ( у сестер были разные отцы) первый мальчик умер маленьким, четырехлетним, от какой-то детской болезни, а трое других, выросши и женившись, все дружно произвели на свет одних только девочек – и она была единственной дочерью племянника тети Нины. Во главе большущего стола восседали две сестры, два оставшихся патриарха этой семьи, заменившившие умерших своих мужей: муж Нины Павловны умер уже давно, ему было немногим более пятидесяти, а муж Софьи Федоровны прожил долго, но семь лет назад с ним случился очередной инфаркт, и врачи не смогли его спасти.

Взрослые – пожилые уже – дядьки выучили для бабушки-именинницы стихи и с выражением декламировали их. Самый младший, Владислав, которого все и в его сорок с лишним звали просто Владиком, уже немало принял горячительного – еще задолго до подачи горячего, и попытался взгромоздиться на табурет ради еще более выразительного чтения. Но братья со смехом и подколками стянули его обратно на землю, и он, как и остальные чтецы, прочел свой поздравительный стишок, стоя на полу.