Евгения Липницкая – Сказка – ложь… (страница 20)

Признаюсь, девчонка меня нервировала. Да что там, даже пугала! Прямо-таки мороз по спине пробегал всякий раз от её пустого взгляда! Но отец её ничего странного в дочери не замечал и, конечно, души в ней не чаял. Баловал малявку нещадно. Любые прихоти её выполнял безоговорочно – стоило той лишь уронить тусклым голоском слово, тут же воплощалось оно в реальность. Захотела собственные покои? Пожалуйста! Убрать слуг, чтобы не докучали по ночам? С лёгкостью! Отделить для прогулок половину сада, куда посторонним ходу нет? Уже сделано! Платья сплошь из самых тонких тканей? Непременно алых, чёрных да изумрудных? Сию секунду! Есть одно лишь свежее мясо да пить молоко? На здоровье, детка!

Сами понимаете, чем дальше, тем затейливей становились её капризы и тем больше они меня выводили из терпения. Однако же что я могла поделать, если муж мой, отец этого создания, оставался совершенным слепцом? Правильно, ничего. Только смириться да улыбаться в надежде растопить однажды ледяную стену, что с первого мгновения воздвиглась между мной и его странной дочерью.

Боги свидетели, я старалась! Была к ней приветлива и терпима, пыталась задобрить подарками: красивыми безделицами, что так нравятся обычно её сверстницам, настоящими драгоценностями, яркими книгами, какие стоили, бывало, дороже жемчугов и рубинов, обаять ласковыми словами, развеселить девичьей болтовнёй, расшевелить весёлыми играми, – но всё тщетно. Девчонка лишь смотрела на меня своими пустыми глазами, без улыбки, без отвращения, вовсе без какой-либо краски чувств на мертвенно-бледном лице. Порой, когда я особенно сильно донимала её попытками завязать беседу, та вяло отвечала мне односложными фразами, но смысла в них было не больше, чем в шёпоте листвы на ветру. Когда же я, устав от бесплодных усилий, в очередной раз сдавалась и отсылала паршивку прочь, она тотчас же удалялась в свои заповедные безлюдные уголки с видом такого облегчения, будто сложила с плеч дубовое бревно. Это её молчаливое пренебрежение было куда хуже открытой дерзости. На ту я хотя бы могла пожаловаться её отцу!

Впрочем, вскоре я заметила, что и с ним дочь немногим ласковее, да и вообще при всякой возможности сторонится людей, словно сам запах их ей неприятен. К тому же много спит, почти не выходит из покоев при свете солнца, зато ночи напролёт может бродить по своей половине сада, при всякой погоде. А ещё уж очень жадна до свежего молока. Всё это вкупе навело меня на невесёлые мысли касательно природы сего ребёнка, но высказать их я, конечно, не смела, да и не могла. Пришлось бы тогда объяснять, откуда сама я обладаю столь странными познаниями, а этого допустить было никак нельзя. Так что я помалкивала. Но приглядывать за падчерицей стала куда внимательней. А заодно принялась потихоньку расспрашивать мужа и, главное, слуг о её матери. По словечку, будто бы невзначай, дабы не привлечь ненароком к этим расспросам внимания самой девочки. Или того, что хотело казаться девочкой…

Так, по крупицам, собрала я в конце концов историю воедино. И ужаснулась, ибо она подтверждала худшие мои опасения. Но не буду забегать вперёд, а то вы ничего не уразумеете. Лучше расскажу сперва то, что узнала сама!

Помните, я говорила, мол, первая жена моего короля была женщиной доброй и прекрасной обликом, но весьма неосторожной? Однако имелась у неё при жизни ещё одна беда: никак она не могла зачать. Пять долгих лет и зим продлился их с Тибионом брак, и во всякое дозволенное время огонь страсти согревал их ложе, как и должно меж любящими друг друга супругами, но, сколь бы щедро ни засевалось это поле, всходов оно не давало. Время шло, долгожданный наследник не появлялся.

Я лично склонна думать, что во многом тут виноваты были обычаи их веры, кои вовсе не способствовали такому приятному и во всех отношениях полезному делу, как супружеская близость. Сами посудите, чего можно требовать от бедной женщины, запрещая всякое сношение не только во все праздники и в дни регул, но и, кроме того, по воскресеньям, средам, пятницам да субботам?

Однако же ни аббатам, ни королевским лекарям столь простая мысль в головы не приходила. Злые языки, а они повсюду найдутся, во всём винили несчастную королеву. Иные из отцов родовитых да богатых семейств даже дошли до того, что прямо предлагали Тибиону оставить бесплодную супругу и выбрать себе новую. Разумеется, у каждого из них очень кстати имелась дочь на выданье.

Конечно же, королева не могла обо всём этом не знать. И, хоть муж не уставал повторять, что любит её и не променяет ни на кого на свете, пока смерть их не разлучит, пусть даже благородный род его на том прервётся, не могла она не огорчаться. На исходе четвёртой зимы бедняжка, видимо, совсем отчаялась. Потому как только от отчаяния, ну и порой ещё от крайней глупости, заключаются союзы, подобные тому, на какой решилась бесплодная королева. Но обо всём по порядку! Что это я, в самом деле…

Чем больше я узнавала, тем меньше мне вся эта история нравилась. Сомнений относительно юной принцессы у меня уже почти не оставалось, но всё же я никак не могла связать все нити воедино. И потом, голословные подозрения касательно любимого чада – вовсе не то, с чем стоит идти к любящему отцу!

Наконец мне удалось разыскать бывшую прислужницу королевы, что после смерти госпожи покинула замок и укрылась в стенах уединённого монастыря. Она знала королеву с тех пор, как у той прорезался первый зуб, росла с нею вместе, с нею же отреклась от старых богов и не разлучалась с госпожой даже по ночам до самого её замужества. Меж теми, кто вырос в такой близости, не могло быть секретов, и я была уверена, что если кто и знает ответы на все мои вопросы, то лишь одна эта женщина. Но вот беда, она наотрез отказывалась покинуть стены своего монастыря, даже под страхом смерти. А потому я смирила гордость, подавила неприязнь и лично отправилась в прибежище наперсницы покойной королевы.

Я готовилась встретиться с женщиной чуть старше моих лет, но вообразите себе моё удивление, когда навстречу мне вышла сморщенная трясущаяся старуха, да ещё и перепуганная до полусмерти! Всё оглядывалась по сторонам да шептала молитвы, а символ веры сжимала в руках с такой силой, что дерево, из которого тот был вырезан, того и гляди треснет. Только удостоверившись, что я приехала одна, согласилась она оставить свою убогую келью.

Ещё больших трудов стоило убедить её заговорить. Но в конце концов мне удалось уломать монашку, уверив, что цель моя состоит единственно в том, чтобы сберечь мужа и королевство от вероятной опасности, которую я, не имея на руках фактов, лишь смутно подозреваю, но не имею силы доказать и тем более предотвратить. Старуха тяжело вздохнула, покачала с сомнением головой, но согласилась-таки рассказать всё, что ей было известно.

И вот что она мне поведала.

Стремясь исполнить своё предназначение и подарить любимому мужу дитя, а короне – наследника, бывшая её госпожа перепробовала все известные средства, но ни одно не дало желанного результата. Отчаявшись вконец, королева обращалась даже к магам, рискуя тем самым взять несмываемый грех на свою бессмертную душу, но эти попытки тоже ни к чему не привели. Оно и неудивительно, скажу я вам, видала я тех шарлатанов! Смех, да и только! Так вот, от горя и постоянных мыслей о нём бедняжка совсем стала плоха, едва рассудок не потеряла. Целыми днями грустила, чахла, и решительно ничем невозможно было её развеселить или хотя бы отвлечь от печальных дум. Скоро дошла королева до того, что даже от пищи стала отказываться, приходилось уговаривать её съесть хоть кусочек. Видя такое положение госпожи, любящая её служанка и сама готова была впасть в отчаяние, однако же помочь ничем не могла, хоть и хлопотала вокруг неустанно.

Но однажды, в самый канун зимы, в один из дней, когда добрым людям в тех краях полагалось оставаться дома и усердно молиться всем святым за недавно ушедшие души, не достигшие ещё небес, королева вдруг оживилась. Даже пожелала прогуляться, что стало к тому времени совсем уж редкостью. Всё твердила она о чудесном сне, который-де подсказал ей наконец, как быть. Обрадованная такой переменой, её наперсница поспешила исполнить желание госпожи. Тем более денёк и впрямь выдался на диво. Ночью перед тем выпал снег, и чудный белый покров сверкал чистотой, воздух был свеж и прохладен, небо сияло голубизной, в общем, лучше времени и придумать было нельзя. Так что две женщины отправились прямиком в сад, что тянулся от замкового холма и дальше, на многие тысячи шагов.

Повинуясь капризу королевы, они вскоре покинули ухоженные дорожки и углубились в позабытые всеми заросли, больше напоминавшие лес. Служанка, чуя недоброе, попыталась было уговорить свою госпожу повернуть обратно, но та ничего и слышать не хотела. Шла вперёд, к ей одной известной цели, отмахиваясь от колючих веток кустарника, то и дело хватавших её за платье.

Наконец женщины вышли на небольшую поляну, в центре которой высилось древнее скрюченное дерево. Редкие листья кое-где ещё цеплялись за шипастые чёрные ветви, усыпанные мелкими, сморщенными от холода алыми ягодками, будто капли крови выступили из бесчисленных ран. Покрытая лишайником кора свисала лохмотьями, как одежда нищего, но у корней этого древесного чудища ещё можно было разглядеть втоптанные в землю, потемневшие, изломанные, поросшие мхом вещицы, что некогда приносили сюда люди в дар духам и древним богам, а на голых ветвях знамёнами трепетали выцветшие, давно превратившиеся в ветошь ленты[30]. Поняла тогда служанка, что за сон видела её госпожа и что задумала теперь. Охваченная страхом, упала она в ноги королеве, умоляя остановиться, оставить свою затею и вернуться, пока не поздно, в замок. Но та ничего не хотела слушать.