Евгения Лифантьева – Реликт 0,999 (страница 9)

— Так что впромен хочешь?

Рука с грязными ногтями хлопнула по крышке чемодана, показала на сумку:

— Давай так. Всё, что здесь, целиком, и… — пауза получилась долгой, — твоя женщина.

Дан не ожидал от себя такой реакции. Удар в небритую челюсть свалил аборигена. Быстро вскочив, тот оскалился, гортанно крикнул трёхсложное ругательство или призыв, на которое откликнулись остальные. Блеснуло кривое лезвие в руке обиженного, а пособники сдёргивали с плеч оружие и уже подбегали к птерану. Самое страшное, что Лада, деликатно отошедшая в сторону, чтобы не мешать торговле, оказалась слишком близко к ним, но далеко от Дана.

Страх окатил холодной волной. Дану однажды пришлось принять участие в ритуальной разделке туши подстреленного, а не временно усыплённого кабана. Своё будущее он увидел именно таким, настолько свирепо выглядели противники. А уж что ожидает Ладу! Наверное, всё вместе взятое руководило Каменевым, когда компакт-ружьё словно само переместилось из-за спины в руки и слитно, как в тире, сделало три тихих выстрела, опередив нападающих.

Пуштунов отбросило назад, причём в груди ближайшего появилась зияющая дыра размером с яблоко, и кровавые ошмётки забрызгали Ладу. Даниил с ужасом сообразил, что не перевёл режим стрельбы, а последний раз применял разрывные, подрубая стволы, готовя посадочную площадку! Но сожалеть было поздно — три трупа агонизировали посреди улицы. Несколько человек прекратили разбирать завал и направлялись к Дану. Ошеломлённая Лада стояла неподвижно:

— Что случилось?

Вместо ответа он схватил девушку за руку, толкнул к птерану:

— Быстрей!

Та вырвалась, гневно блеснула глазами:

— Нет, не полечу! Зачем ты их убил? Что они тебе сделали? Зверь!

Уже все люди быстро шли к ним, оставив работу. Дан видел озабоченные, хотя и не злые лица. Он снова поднял ружьё, готовясь защищаться, и перевёл режим на парализатор. Девять мужчин разного возраста остановились возле дальних трупов. Пожилой бородач в сером балахоне спросил на русском:

— Нам можно взять их оружие? Только это, больше ничего не надо, и мы уйдём, — показал на винтовки, пояснил, видя недоумение: — У них ещё четверо бойцов, твоих ищут. Надо успеть, пока не вернулись…

Дану казалось, что он сошёл с ума, но старший, которого звали Илия, продолжил рассказ, похожий на фильм с убогим сценарием из прошлого. Группа пуштунов, половина которых только что покинула земную юдоль, обратила встреченных монахов в рабов, добралась до этого городка и решила его обжить. За неделю к ним прибилось три семейные пары — всех немедленно разлучили. Женщин держат в гареме, а мужчин используют на расчистке обрушенного склада. Одного из мужей, который попытался сбежать, показательно казнили, медленно перерезав горло.

— …вас не тронули, посчитав, что твоя банда сидит в засаде, наблюдает. Пока эти зубы заговаривали, те пошли в обход. Если твоих захватят, то приведут, а нет — прикончат, как конкурентов.

— Надо спасать ребятишек, — выкрикнула Лада, — там девчонки!

Лететь решили все, кроме Халиля, который жаждал освободить жену, ту самую Ширин. Птеран взмыл и пошёл на максимальной высоте над руслом. Дан вынул бинокль, показал, как пользоваться. Илия поручил прибор молодому монашку. Остальные тоже смотрели вниз, стараясь первыми обнаружить движение. Заметил пуштунов и пленённых подростков сам Каменев. Он скрытно приземлился, расположил Илию с монахами в засаде, дав чёткие распоряжения — не высовываться без приказа. Ладу проигнорировал. Та из птерана смотрела, как Дан ушёл в обход бандитов:

«Что же я наделала?»

— Дан, не молчи, — плакала Лада, — не молчи! Я не виновата, я не поняла…

Он не знал, как ответить девушке, которая вызывала у него такие противоречивые чувства. Впервые в жизни ему хотелось пожалеть человека, который несколько часов назад не поверил ему, оскорбил подозрением. Раньше Дан запросто вычеркнул бы столь недостойное существо из числа знакомых — перестал замечать, и всё тут. Но теперь — не получалось. Он находил массу доводов, что по-иному эта девушка и не могла подумать, иное и не могла сказать — так хотелось верить, что она искренне переживает, искренне плачет, а не обманывает, преследуя какие-то свои цели.

Желание успокоить Ладу оказалось настолько сильным, что Дан обнял её за плечи и негромко шепнул:

— Дурочка. Я же не знал, какие у меня заряды, хотел-то парализовать, как тех, на космодроме… — И замолчал, испугавшись резкого движения.

— Что он тебе сказал? — Лада вскинула голову, перестав плакать. — Он про меня сказал? Я поняла, ты его поэтому ударил!

В нескольких словах Дан передал смысл торгового предложения главаря бандитов. Лада твёрдым голосом обозвала себя дурой и попросила:

— Научи меня стрелять. Надо. Мир изменился, сантиментам нет места. — А потом решилась: — Дан, милый, за нами никто и никогда не прилетит, не надейся. Я это знаю, — и рассказала о призрачном мороке, возникающем в голове.

Он поверил, даже испытал некоторое облегчение, расставшись с надеждой. Но планы на будущее предстояло пересмотреть, и любовники долго шептались в темноте, очень условной, впрочем, которую удалось создать в комнате, занавесив окна. Уснули не скоро, утомлённые многократным примирением…

Их разбудил шум. В коридоре громыхал сочный баритон священника:

— Кто это сделал?

Илия вопрошал собравшихся хорошо поставленным голосом, выражая гнев и возмущение, вперял в каждого горящий взор, грозил пальцем. Выглядел священник очень убедительно, поэтому все стоящие в комнате потупили глаза, не в силах выдержать напора.

— Зачем губить души, которые можно спасти? Нет прощения грешнику, если не покаяться, — возвестил Илия, остановившись над трупами пленённых вчера бандитов.

Дан протиснулся вперёд, раздвинув подростков. Кровь, залившая пол, свернулась, что придавало зрелищу особо неприятный колорит.

— Выстрелов никто не слышал, значит, твоё ружьё. — Обличающий перст упёрся в грудь Каменеву, а голос Илии требовательно загустел: — Признавайся!

— Я прикончила ублюдков, — шагнула вперёд Лада.

Священник растерялся и лишь смог вымолвить, уже обычным голосом:

— Зачем?

— Надо пояснять? А вот Зубейда, Сарай и Ширин, — освобождённые из гарема женщины тоже стояли в комнате, — меня прекрасно понимают…

От Ширин, лицо которой не украшали синяки, наставленные мужем, гневный взгляд Лады метнулся к ревнивцу:

— Тебя, Халиль, надо пристрелить с ними, скотина! Нашёл, на ком зло вымещать, тоже мне… Какие вы мужчины, только жён бить да людей под пули подставлять!

Молодой таджик отступил назад, священник покраснел. Вчера Илия основательно навредил, выстрелив в воздух и предложив бандитам сдаться. Хорошо, Дан парализовал всех четверых раньше, чем те успели перестрелять глупца и его команду. Пострадали молодой монашек, получивший пулю в плечо, и, разумеется, самолюбие игумена Илии, отруганного Даном за идиотское поведение.

По счастью, бандиты никого из подростков не убили, только слегка помяли да потискали девушек. Видимо, собирались насладиться «свежатинкой» уже в гареме. Дан уступил настоянию Илии, не стал бросать усыплённых бандитов на поле боя, но крепко связал. Более того, после вечерней трапезы зашёл в комнату, где валялись обездвиженные пуштуны, и выстрелил в каждого дозой снотворного.

Сейчас Дан потрясённо слушал. Лада озвучивала его мысли гораздо убедительнее, да и намного эмоциональнее:

— …у нас нет выбора. Оставлять таких тварей за спиной? Лучше сразу сдаваться им, хоть не так больно будет! Зациклились — не убий, не убий… Девиз моего Дана звучит правильней — убей, защищая себя и близких!

Раненый монах ужаснулся:

— Что ты говоришь! Разве катастрофа отменяет заповеди? И можно красть, лгать, прелюбодействовать?

— Не передёргивай, Фёдор. Или ты рассматриваешь их, — палец Лады снова указал на женщин, потом на девушек, — только в качестве жертвенных овец? А ты, Илия? Хорош пастырь, — презрительный прищур достался игумену, — своё стадо от волков не защищаешь…

Илия потерял дар речи от такого обвинения, Фёдор смешался, и тут, как гром с ясного неба, прозвучали слова:

— Мы с мужем уходим в сторону России. Кто хочет присоединиться, тот признаёт его старшинство и подчиняется беспрекословно…

Дан не собирался никого брать в попутчики, не хотел никакого старшинства, ни над кем, даже над Ладой, которая объявила его мужем. Но интуиция подсказала: спорить теперь, опровергать — это потерять лицо! Тем более что священник опомнился, вступил в спор, пытаясь вернуть лидерские полномочия, завоёванные вчера вечером, за общей трапезой:

— Месть, как и убийство безоружных, деяния безнравственные. Ты взяла великий грех на душу, дочь моя! Я призываю всех, чьи уши открыты для слова Божьего, остаться со мной, основать здесь монастырь для призрения…

Баритон игумена заполнял комнату, седая борода эффектно оттеняла иконописное смуглое лицо, а рука стискивала большой серебряный крест, найденный в вещах бандитов. Дан с облегчением подумал, насколько убедителен Илия: «Молодец. Уговорит всех остаться. И я улечу с Ладой». Однако «жена» сокрушила оппонента:

— Избави Бог, девочки, иметь отца, который прощает насильника дочери. Ты трус и потатчик преступникам, Илия, если не хуже. Ты даже не пробовал убежать, не говорю уж бунтовать. Противно слушать. Если бы не Дан, все вы, — она обвела рукой по кругу, глядя на каждого мужчину так, что те прятали глаза, — остались бы рабами.