Евгения Лифантьева – Реликт 0,999 (страница 20)

А та напрочь утратила покой, пыталась найти лекарство, заставляла принимать всё новые и новые отвары, настои. Муж проглатывал их, чтобы не тратить время на споры. Лада постоянно была рядом, проверяла его состояние, кормила по часам и так истерзала себя, что стала физически воспринимать боль, которая безжалостно грызла внутренности Дана.

Когда вождь, встревоженный резким похуданием жены, спохватился — у неё нашли такую же опухоль, которая тоже не подлежала лечению. Это новость сразила Дана сильнеё, чем собственная болезнь. Он бросил все дела на Здравко, полностью отрешился от общения с селянами. Его не интересовали слухи и мстительные сплетни, поползшие по общине.

Из посетителей допускались лишь дочери и внуки. Супружеская чета таяла с каждым днём. Теперь уже фельдшер приносил травки, предлагал отвары, настои, но Дан гнал его прочь. Лада сгорала быстрее мужа, и тот вместе с нянькой сутками сидел, а как не стало сил — лежал рядом с любимой, спеша помочь, исполнить любое желание. Она всё реже приходила в сознание и стала даже в забытьи стонать. Дан не жалел обезболивающих, держа инъектор под подушкой.

Это был её личный запас, с которым она собиралась уйти из жизни в последний день перед катастрофой. В памятный день, когда супруги встретились, чтобы никогда не расставаться.

Бодрствуя, Дан гладил беспамятную Ладу по седой голове, рассказывал, как любит её, сколько счастья она подарила ему, и жалел, что скуп был на такие слова раньше. Нечто странно-сказочное чудилось ему в одновременной болезни:

«Они жили долго и счастливо, а умерли в один день…»

Вождь терпеливо дожидался этого дня. Уже и ему не хватало сил на бодрствование, он чаще и чаще уходил в беспамятство. Однажды сиделка затеребила Дана за плечо — жена пришла в себя, жалобно просила, заливаясь слезами без рыданий:

— Данчик, милый мой, мне так больно. Убей меня, не мучай. Ты же знаешь… Пожалуйста, — и вновь ушла в забытье, глухо постанывая.

Примитивист знал, насколько Лада боялась боли, и преклонялся перед её мужеством — ведь она родила пятерых детей. Он понимал, что действие наркотика слабело с каждой инъекцией, так уж нелогично устроен человеческий организм — ко всему привыкает. Глядя на влажные дорожки слёз, пролёгшие по впалым щекам жены, Дан сполз с постели, встал, дождался, пока прекратится головокружение. Велел сиделке выйти. Аккуратно ступая, держась стены, прошел до своего сундука, опустился на колени. Отдышался, уперся руками в крышку и поднял её, вложив почти все силы.

Компакт-ружье хранилось здесь, рядом с несколькими древними бумажными книгами, которые поисковики обнаружили в Суздальском музее старины. Скользнув пальцами по обложкам, Дан вынул любимое оружие. Со стоном поднялся с пола, вернулся к постели. Зеленый светлячок индикатора раздражал примитивиста пронзительной яркостью:

«Аккумулятору хоть бы что, а мы уже исчерпали себя, — горько поразился он непонятной, однако явной связи вещей и событий, некоей символичности: — Ружье, инъектор, смерть. И всё вокруг нас с Ладой. Тогда я её спас от ублюдков, сейчас — спасаю от боли…»

Почти неслышные шелчки выстрелов прекратились быстро — парализующие заряды кончились. Малюсенькие оперённые флакончики выстроились в короткий ряд на худом бедре Лады.

«Всего пять. Ей хватит, чтобы уже не проснуться… Прощай, любимая! Жаль, что загробной жизни нет…»- его сухие пальцы неторопливо выдернули опустевшие флакончики, спрятали в карман.

Лада успокоилась, перестала стонать. Её дыхание становилось всё мельче, затем совсем прекратилось. Дан приложил ухо, слушая редкие удары сердца. Затихли и они.

Муж повернул голову жены к себе, отодвинулся, чтобы видеть её спокойное лицо. Руки сами нашли уголок простыни, промокнули глаза — слёзы, которые вождь никогда не позволял себе прежде, быстро прокладывали путь по щекам. Ноги устали, подогнулись. Никогда прежде, ни перед кем Дан не преклонял колени, а вот сейчас ослабел — словно стержень выдернули из него, и в тело влился курареподобный яд. Последние усилия воли вождь истратил, чтобы убедить незнакомого ему человека, стоящего на коленях у тела, которое столько лет звалось Ладой:

— Ты всё сделал правильно. Так ей лучше, так не больно…

Но тот, потерявший жену и НАВСЕГДА ОСИРОТЕВШИЙ, по-детски, взахлёб рыдал, не в состоянии смириться с утратой.

Здравко попрощался, пообещал заскочить еще, однако Дан знал, что дела не позволят сербу такой роскоши. Следующими просились священнослужители. Алиса одела отца, помогла сесть к столу, как он захотел. Демонстрировать слабость старик не собирался, а кресло давало больше опоры, чем стул или край кровати.

— Мы к тебе, вождь, — обратился Назар от имени четверых.

Он явился в полном облачении — расшитые золотом одежды, накидки, шапка, названий которых примитивист не знал. Так батюшка наряжался только на большие церковные праздники. Рав выглядел проще, но поверх его черных одежд легла светлая накидка. Униат и мулла тоже удивили Дана необычным видом.

— Не вождь. Я уже отрёкся, — пошутил он. — Что случилось?

— Исповедать и причастить тебя явились, — торжественно заявил Назар, а Ильгиз добавил:

— Ты на пороге стоишь. Негоже перед Богом представать, как дикарь невежественный.

Униат расправил усы, торжественно произнес:

— Покаяться в грехах, получить прощение — что в том плохого? Вот Лада не успела, так отпевали долго, а теперь за неё молить будем Господа Нашего…

Слёзы навернулись на глаза Дана. Он не свыкся со смертью жены, душа горела болью одиночества, и каждое напоминание разило, как нож острый:

— Не надо о ней. Мы не безбожники, просто без жрецов к богу обращаемся…

Назар повторил:

— Исповедуйся. Ты крещеный, сын мой, нельзя без покаяния и очищения. Какой пример общине подаёшь?

Вождь никакого примера подавать не собирался, желания отчитаться перед священнослужителями не испытывал, о смирении не задумывался, но уход Лады осиротил его. Не стало той, которая готова была выслушать, осудить и оправдать, которая верила ему и верила в него безоговорочно, что бы он ни натворил. Он остался жалкой, ущербной, никому не нужной половинкой, и потому сам ответил на свой вопрос: «стоит ли спорить с хорошими людьми по пустякам?» Усмехнулся, ведь он был много старше всех присутствующих, кивнул:

— Ладно, отцы, приступим. Грешил я много, в основном против заповеди — не убий. Ложь, прелюбодеяние, идолопоклонничество? Нет. Здесь я чист перед людьми. Имя господне всуе? Произносил ли, не помню. Лжесвидетельство отметаю, день субботний блюсти — дела не позволяли, почитание родителей опустим, как неуместное. А имущество ближнего своего, как и его жены, рабов, ослов и прочего — возжелать не имел возможности…

Пока вождь переводил дух после длинной речи, слушатели переглянулись.

— Гордыня. Как решим, отцы? — В голосе Назара особого сомнения не слышалось.

Дан наблюдал за членами Религиозного Совета, которые имели основания быть весьма недовольными решениями вождя общины. Он не только взял на себя смелость однажды приговорить их к порке, а еще и отменил постройку отдельных молитвенных домов. Это с его подачи в центре каждого селения рядом с административными избами обязательно строился общий храм Веры.

— Праведник не всегда безгрешен, — заявил рав Гельман, согласно качнув пейсами.

— И Моисей не свят, за что и не ступил на землю обетованную, — подтвердил униат.

Мулла склонил зеленую чалму:

— Добродетели перевешивают.

— Отпускаются тебе грехи, раб божий Даниил, — торжественно завел речь Назар, а изумленный примитивист слушал и едва удерживался от слёз.

Жрецы не притворялись, им это было не нужно. Власть перешла в руки Здравко, чего ради религиозным лидерам лукавить перед умирающим стариком? Искренность священнослужителей окончательно выбила того из привычной колеи. Он, считавший себя почти атеистом, этаким закоренелым материалистом языческого толка, и признан праведником? После ухода посетителей Дан долго не мог уснуть, высказывая своё удивление жене, словно та могла его услышать…

На третий день после похорон Лады объявился файвер. Алиса, взявшая на себя уход за отцом, который утратил интерес к жизни, растормошила дремлющего Дана:

— Папа, ты бы бульончик выпил, подкрепился. К тебе Ник пришел, примешь?

Примитивист кивнул, выбрался из постели, набросил на себя халат. Возраст и болезнь иссушили его тело, но не согнули спину. Давнего друга он встретил стоя, пожал мощную ладонь:

— Поражаюсь тебе, файвер. Сколько лет прошло, как познакомились, а ты не меняешься.

Крупный мужчина осторожно обнял старика, деликатно помог вернуться в постель:

— Лежи, не подводи меня. Алиса такое условие поставила, а ты знаешь, если не по ней — выгонит.

— Вся в мать, — согласился вождь, смахнул слезу и сменил тему, чтобы не травить себе душу. — Где был, что делал? Небось, наворотил делов, космос трясётся? Богов пораспугал?

Давным-давно, в этой же самой комнате, Ник намекнул Дану, что намерен вмешаться в некие процессы, способные изменить судьбу человеческого рода. Вождь философски заметил, что «бог не по силам не даёт», что привело друзей к очередному спору. Файвер считал, что термин «бог» может применяться лишь в ограниченном, теософском толковании, а примитивист настаивал на образности, эдаком литературном обороте, что ли.