Евгения Курилёнок – Записки старой вешалки (страница 2)

Волшебный дед, освобождаясь от скорлупы новогоднего наряда, стремительно превращался в нашего сторожа дядю Валеру.

– Зоя! – крикнул он в коридор. – Что ж вы, ёб вашу мать, Снегурке конфеток не оставили?

– Ща! – послышалось из коридора. – Несу!

Но я уже бежала в свою группу, не оглядываясь. Шапочка из маминого платья осталась валяться под ёлкой как пустая обертка от конфетти.

С тех пор я не верю в Деда Мороза и не люблю сладкое.

3. ПЛАТЬЕ ДЛЯ ИГОРЬКА.

На моё полугодие подруга мамы Тома Замотайлова (да, та самая, знаменитая воронежская двукратная олимпийская чемпионка по гимнастике) подарила мне куклу-пупса производства ГДР, которых у нас в то время было не сыскать днём с огнём.

Пупс был кареглазый, с жесткими темными волосами и одет в полный младенческий комплект: трусики, распашонка, ползунки, курточка и шапочка с козырьком. Он был прекрасен.

Почему «он»? Не знаю. В то время никаких гендерных примет на игрушках не оставляли, давая волю детской фантазии. Но для меня он сразу был мальчиком – возможно, как предчувствие того, что сама я девочек не рожу, а второй сын в младенчестве будет точной копией этого пупса.

Эта игрушка была не просто игрушкой, со временем она так вросла в мой детский быт, что стала частью меня. Я катала его в своей коляске, спала с ним в обнимку, когда подросла, шила ему одежду взамен обтрепавшейся и никогда, никогда не позволяла в него никому играть!

Никому, кроме своему другу, который появился позже, но по случайности звали его так же – Игорёк.

Игорёк жил в доме напротив, был на два года старше и имел лёгкий дефект речи. Мне приходилось работать у него переводчиком, потому что окружающие не всегда его понимали, а я страшно на это злилась: как, как можно переспрашивать? Все же абсолютно ясно!

Стоит ли говорить, что он к тому же, как и моя любимая кукла, был жестковолос и кареглаз?

В моем детском сознании пупс Игорёк был логичным продолжением Игорька живого, а Игорёк живой – продолжением меня самой.

Мы играли каждый день: прямо с утра ныряли в наш мир, и возвращались только к вечеру, не расставаясь даже на обед: кормили нас поочередно то его, то моя бабушка.

Игорёк научил меня кататься на лыжах, строить снежные пещеры и шалаши, стрелять из рогатки, лазать по деревьям и крышам, делать солдатиков из желудей и «поджижки» – маленькие бомбочки из спичек, марганцовки и магния (его мама работала лаборанткой в химической лаборатории), которые мы подбрасывали из кустов под ноги влюбленным парочкам в парке Кагановича (будущий ЦПКиО).

При этом нельзя сказать, что из-за такой дружбы я совсем не играла в девочковые игры. Когда был дождь, играла – и он играл вместе со мной. В дочки-матери, например. Или в зоопарк. Или в демонстрацию, когда мы расставляли все имеющиеся в доме игрушки в рядок и кричали: «Даздраперма! Даздраперма!», что в переводе означало «Да здравствует первое мая», но нам казалось очень смешно.

Позже он научил меня играть в преферанс и фотографировать (замечу, что в то время существовали только плёночные фотоаппараты, и для того, чтобы получить снимок, пленку нужно было проявить, а фотографии – напечатать на фотобумаге, обработав сначала проявителем, а потом закрепителем в темноте). У него был фотоаппарат «Фет», а в сарае стоял специальный прибор – увеличитель – и мы развлекались, развешивая на прищепках мокрые снимки себя, друзей с улицы, окрестных котов и прочих декораций нашего мира. Вход в сарай был запрещен всем, кроме меня.

Позже нас вдвоём стали отпускать на «Собачку» (так назывался пляж на водохранилище), в парк на карусели и в кино. Я была очень горда, что рядом со мной идет большой красивый мальчик (а Игорек действительно вырос большим и красивым), и что никто не знает, что он мне – просто друг, почти брат. И девочки – да, завидовали, а я искренне не понимала, что им мешает тоже найти себе Игорька и дружить с ним?

А еще мы обижалась до слёз на наших родственников, когда они начинали заговаривать о том, что мы рано или поздно обязательно поженимся, и пора, мол, приданое готовить.

Мы были вместе до моих 13 лет – времени, когда я начала взрослеть, а Игорёк с мамой переехал на другой конец города, получив квартиру.

Потом у меня случился круговорот всяких подростковых любовей,

потом он поступил в на архитектурный, а я – на журфак, и мы стали видеться только случайно, когда он приезжал в старый бабушкин дом по делам, а домашних телефонов в то время почти ни у кого не было.

Потом мы совсем потерялись, последний раз встретившись в цирке, куда он пришел с женой и дочкой, а я – с мужем и сыном. Он уже был востребованным архитектором, а я – редактором какого-то очередного СМИ.

И только через много лет, когда мне уже было 57, а ему, соответственно, 59, мы нашлись в соцсетях, встретились и обменялись плодами хобби: он мне подарил настольное дерево для хранения украшений, а я ему – картину маслом под названием «Зимний кот». Теперь дружим семьями.

А кукла Игорёк дожила со мной почти до 40 лет. У него перестал открываться один глаз и нога стала отваливаться, но до самого последнего времени я продолжала обновлять ему гардероб и мыть в тазу, когда он запылится.

Не помню, куда он делся сейчас. Возможно, кто-то выбросил вместе с хламом во время очередного ремонта или переезде.

Мне почему-то жаль…

4. СТРАШНОЕ ПЛАТЬЕ

Маме подарили юбку. Необычную, импортную. Когда она просто висела, то была как закрытый бутон тюльпана. А если в ней покружиться, она раскрывалась зонтиком, и шла блестящими волнами – очень интересная была ткань. Я такой не видела больше нигде и никогда, хотя искала специально. По ощущению – тяжелый жатый шелк, но теплый. Цвет – тоже странный: светло-голубой с радужным отливом.

Поскольку папа был против такой развратной тряпки (о костре из маминых платьев я напишу позже), юбка досталась мне.

Резать было, конечно, жалко. Поэтому бабушка сделала хитрый ход: она спорола пояс, посадила тонкую ткань на резинку, а из пояса сшила широкие бретельки. После таких манипуляций получился у меня странный сарафан, напоминающий римскую тогу: длинный, шикарный, приятный на ощупь, но совершенно невозможный к выходу на улицу «в дети».

Зато я в нем спала – и было мне от этого счастье.

Это присказка.

А сказка вот: жили-были на улице Рылеева три богатыря об девяти годах, Димка, Сережка и Игорек. А остальные дети на нашей улице все были девочки.

Девочки играли в куклы и в «Я садовником родился, не на шутку рассердился…», а мальчики строили шалаши и запускали дымовухи. Разница, как вы понимаете, принципиальная.

В шалаши я была вхожа единственная из всех, потому что Игорек был моим другом почти с рождения, о чем я писала в предыдущей главе, но вот дальше – к кострам, игре в партизан и воровству яблок из ботанического сада – меня не допускали. Считали слабым звеном в силу анатомических особенностей, а также по малолетству: мальчики все были старше меня на полтора-два года, а это в детстве дистанция огромного размера.

Мне было, конечно, обидно.

Всё лето Игорек за меня ручался, а я пыталась подкупать непреклонных друзей земляникой и яблоками. Как-то раз в августе они сказали: «Ну, ладно». Но для того, чтобы влиться в их суровый мужской коллектив, я должна была пройти испытание на смелость. Чтоб все по-настоящему.

Испытание заключалось в следующем: наша улица граничила с парком им. Кагановича. (Это сейчас растительность там чуть подчистили, а тогда это был настоящий лес – с поваленными стволами, буреломом и всякими дебрями). Ровно в 23-00 мне надо было вылезти из окна, спуститься на три пролета центральной лестницы парка (сейчас на этом месте беседка над детским городком) и по тропинке между кустов дойти до Сухого озера. Там, на футбольной площадке, меня должны были ждать рыцари без страха и упрека, чтобы посвятить в Орден Бесстрашных.

При всей видимой легкости испытания, оно могло обернуться плохо.

Во-первых, меня могли хватиться.

Во-вторых, в парковых кустах во множестве водились как простые местные алкоголики, так и эти, у которых под плащом ничего…

В-третьих – лес же. Мало ли что. А страшных сказок мы знали множество.

В тот день уже в полдесятого я изобразила страшную усталость и пошла спать. Без десяти одиннадцать, оставив на кровати «куклу» из подушек и покрывала, я, как была в прекрасном ночном платье, так и вылезла в окно, захватив только бабушкин платок – и бегом рванула в парк.

В 70-х годах это место было живее всех живых. Внизу горели фонари, сидели на лавочках люди разной степени опасности, возле пустой по буднему времени танцплощадки разорялась гармошка. От пруда с Черномором тянуло водой и тиной, под ногами скользил жирный после дождя чернозем.

Я постояла на лестнице, собралась с духом и нырнула в кусты налево. Там было совсем темно, узко, тропинка прыгала то вверх, то вниз, с одной стороны – старый окоп, с другой – крутой склон. Пройти мне предстояло примерно 200 метров.

По условиям договора фонарика мне не полагалось, поэтому шла я осторожно, чтобы не упасть и не испачкать прекрасную свою, тускло светящуюся в темноте ночнушку.

Примерно на половине пути я поняла, что за мной кто-то идет. Причем не просто идет, а явно крадётся.

Причем не просто так, по своим делам крадётся – а точно за мной.