Евгения Кретова – Тайны ночных улиц (страница 44)
– Кто вы? – пролепетала девочка, испуганно вытаращив глаза.
– Я твоя тетя. Герцог не предупредил тебя?
Девочка смахивала на тощую лисицу, голодную и настороженную.
– Нет. А вы действительно моя тетя?
– Конечно. Приехала, чтобы забрать тебя.
Она поверила: когда надо, я могу быть убедительной.
Косточка, так я решила называть племянницу, быстро собралась. Запасную одежду убрали в небольшой узел. Племяшка дичилась – ведь я была незнакомкой, которая забирает ее из дома, ставшего родным.
«Может, это не будет считаться предоставлением крова? Я не осталась ночевать», – я ничем не могла помочь герцогу, бывшему маршалу его величества. Оставалось лишь надеяться, что условия соблюдены.
"Главные условия: не принимать чужой кров и не оставаться на одном месте более одной ночи. За вами ведется охота", – инквизитор, произносивший приговор, казался серьезным. Мне же хотелось смеяться: «Какая ерунда! Я буду жить!» В тот момент мне было неизвестно, что можно устать от этой круговерти. Читающий приговор смотрел в сторону, где остывало аутодафе. Его, как и меня, занимал один вопрос: «Почему такое легкое наказание?» Тогда и я не подозревала, что скрывается за этой мягкостью. Быстро раздобыла теплую кибитку с жаровней, выносливую лошадь и отправилась в путь.
Я проснулась, рубашка оказалась липкой от пота. «Куда шли эти люди? От кого они убегали? А куда убегаю я?» Весь день прошел в подавленном состоянии, племянница робко молчала. Лишь к концу следующего дня Косточка осмелела:
– Тетя, мы скоро приедем?
– Я же попросила тебя называть меня «мадам». Ясно?
Девочка испуганно кивнула.
«Все равно, в ее жилах течет наша кровь», – еще раз напомнила я себе.
– Мадам, мы скоро приедем?
– Считай, что мы путешествуем, Косточка.
Не принимать кров – условие не только для меня, но и для принимающей стороны. Сальвос де Труен – смелый мужчина, но и он не сможет противостоять псам Господним. Они слетались на запах. Один раз я уже нарушила уговор. Это произошло через год после оглашения приговора. Стояло позднее лето, я остановилась на ночлег около дороги. Не спалось, я решила прогуляться в кусты. Как потом оказалось, за ними скрывался крутой склон. В полной темноте я сорвалась с обрыва и скатилась вниз по каменистой насыпи. Как всегда, отделалась лишь разорванной одеждой, на теле не осталось даже синяка. Впрочем, в свое время и пытки тоже не доставили неудобств. Вот тогда я и решила рискнуть – проверить свою неуязвимость к болезням. Ведь что я теряю?
Лепрозорий никто не охранял, желающих подцепить проказу не находилось. Единственной связью с окружающим миром была повозка с едой, ее доставлял старый инвалид. Существовало солдатское братство, не позволявшее бросать попавших в беду товарищей. Большинство из обитателей убежища раньше служили на восточных землях, теперь же догнивали, забытые родными и близкими. В обычных домах я нежеланный гость – приговор накладывает печать на его носителя. Люди не знали, но чувствовали, что оставлять меня на ночь – занятие небезопасное. Здесь же меня не гнали прочь. В лепрозории я провела две ночи.
Псы Господни появились на рассвете второго дня. Семеро всадников на иссиня-черных лошадях. Я смотрела и чувствовала, как внутренности скручиваются в тугой узел, а ноги становятся ватными от ужаса. У седоков не было лиц – на их месте находилась гладкая фарфоровая поверхность. Но испугало меня не это. Мне чудилось, что я вижу проступающий на маске окровавленный рот моей сестры, темные подтеки вместо глаз, слышу, как она пытается сказать лишенным языка ртом: «Покайся…» До сих пор не могу понять, как оказалась в кибитке. Лишь вспоминаю вой, который издали прокаженные, кинувшись на всадников. Они хотели умереть в бою, как подобает воинам.
Внешне я совсем не изменилась. На лицо осталась юной девушкой, но внутренне казалась дряхлой старухой – проклятье дорог вымотало меня. Все думаю, как бы сложились наши с сестрой судьбы, если бы я не открыла тому человеку дверь? Или если бы он прошел мимо?
Наши родители умерли двумя годами ранее. Мать сожгли на костре. Она была очень красивой женщиной, мы с сестрой не годились ей и в подметки. Но красота – не самая уважительная причина для костра для дамы из знатного рода. Мама умела лечить. Отец до последнего надеялся, что ее оправдают, ведь она никому не сделала зла. Когда же понял, что справедливого суда не будет, то набросился на судей. Его убили на месте, а нас с сестрой не тронули.
Прошло время. В тот день ударил сильный мороз, мы завтракали в малой столовой – дров не хватало, чтобы протопить парадную. Слуга сказал, что со мной, как со старшей в роду, хочет переговорить человек, знавший моих родителей. Гость прошел в зал и остановился возле стены, в руках он держал широкополую шляпу.
– Помню вашу матушку, – проговорил он. – В молодости она была очень хорошенькой. Жаль, что после костра такое уже не скажешь.
Я попыталась вымолвить хоть слово в ответ, но спазм сжал горло мертвой хваткой.
– Мило у вас, – человек снисходительно осмотрел обстановку комнаты. – Смотрю, обшивка у стульев еще не протерлась.
– Что вам надо? – холодно произнесла я.
– Мне – ничего. Но возможно надо вам? Вы не хотите отомстить за смерть родителей? Или гордость вашего рода потрепалась со временем, как эта мебель?
Рядом со мной встала Эсмилла, она сильнее переживала потерю родителей.
– Что для этого нужно? – спросила сестра.
– Пара пустяков, – гость взмахнул шляпой. – Вы же знаете, что ваша матушка была ведьмой?
– Нет! – горячо запротестовала сестра. – Она была хорошей.
– Да, она была хорошей ведьмой, – человек сделал ударение на последнем слове. – Ведь она лечила не травами, а заговорами, наложением рук. Ведьма… Просто она доверилась не тому, думала, что если не связать себя уговором, то можно остаться чистенькой. А вон как все обернулось.
– Что за уговор? – мне удалось выхватить основное.
Шляпа маятником качнулась в обратную сторону, я, как завороженная, проследила ее путь. Казалось, она гипнотизирует.
– С дьяволом, – спокойно произнес гость, – всего лишь и требуется – признать его над собой.
– Нет! – я в ужасе отшатнулась.
– Вот-вот, ваша матушка тоже отказалась. И где она теперь? Что же Бог не защитил ее?
Нам с сестрой нечего было ответить. Все эти годы я спрашивала: за что? И не находила ответа. Посланник попал в цель. Сестра крепко сжала мою руку.
– Я не предлагаю вам продать души, – продолжил он, видя наши колебания. – Это такая малость – всего лишь признать Его вместо вашего равнодушного Бога.
– И что тогда? – уточнила сестра.
– Покровительство. Вас никто не посмеет тронуть, хотя возможностей для этого море. Никогда не задумывались, почему о вас забыли?
– И почему? – эхом отозвалась я.
Гость проникновенно ответил:
– Потому что ему не все равно, что погибнут его, кхм, дети, которых он любит. Вот чтобы ты хотела для себя помимо мести?
Мне было всего пятнадцать лет – легкая добыча для ловца душ. Какой ум в таком возрасте? Да и жажда справедливости лишила остатков рассудительности. Я пожелала всегда оставаться молодой и красивой, несмотря ни на что. Четырнадцатилетняя Эсмилла захотела видеть будущее.
– По мере возможностей, – добавил посланник.
Я так и не услышала его имени, да и сильно сомневаюсь в том, что он нашего племени. Мы с сестрой называли его между собой Черным человеком.
Вскоре так и вышло и с местью (и судьи, и доносчик умерли в течение месяца), и со способностями. Сестра могла прорицать крайне редко и невнятно. Лишь иногда ее прорывало на внятное предсказание, но в основном о неважном. Мне же мое умение далось легко.
Когда связываешь себя уговором, внешне вроде бы ничего не меняется. Только со временем обнаруживаешь, что любовь подменяется похотью, гордость – честолюбием, живость характера – распущенностью. Часть души безвозвратно теряется. День встречи с Черным человеком стал точкой невозврата. Дальше все катилось нарастающим комом. Сестра, не получившая в дар молодость, выглядела ужасно. Веселый образ жизни оставил несмываемое клеймо на ее лице: тяжелые мешки под глазами, обвисшие брыли, пожелтевшая кожа. Она плохо спала в последнее время. Ей снился нескончаемый кошмар, который она никак не могла вспомнить. Я все думаю, может, во сне она видела свою смерть? Темные провалы на месте глаз, лопающиеся красные пузыри вместо рта, обугливающаяся от нестерпимого жара кожа.