Евгения Кретова – Любовь не без улик (страница 1)
Настя Ненастьева, Сана Эванс и Евгения Кретова
Любовь не без улик
Серия «Румперия. Романтика со вкусом. Сборники об искренних чувствах»
Иллюстрация на обложке
© Евгения Кретова, Настя Ненастьева, Сана Эванс, 2026
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026
Настя Ненастьева
Коллекция теней
Глава 1
Летний Петербург просыпается иначе, чем другие города. Не как Москва: быстро, резко, с многочисленными пробками, вечно мигающими сигналами светофоров, спешащими людьми и ощущением, что ты уже опаздываешь, даже если только открыл глаза. Не как Сочи: размеренно и лениво, под крики чаек и шум моря, под свежесваренный кофе и неспешную прогулку по набережной. Не как Архангельск: по-северному строго, с прохладным июньским утром, резким ветром и ясным пониманием, что день требует собранности с первой минуты.
А по-своему. Белая ночь медленно отступает, не исчезая сразу, а будто сдавая позиции: свет становится ярче, а тени мягче. Город не просыпается резко, он просто меняет интонацию.
Набережные и мосты еще пустые. Можно остановиться посреди улицы и не оглядываться по сторонам, не уворачиваться от людей с поднятыми телефонами, которым обязательно нужно успеть запечатлеть все и сразу. Петербург в этот час не позирует и не торопится – он существует для тех, кто вышел слишком рано или вовсе не ложился спать.
А прямо сейчас он существовал будто только для одной Юли Синицы.
Юля стояла на Банковском мосту, вооружившись небольшим складным мольбертом с бумагой и парой коротких карандашей, из-под которых вышел уже не один десяток рисунков. Краски она с собой не брала – утро не терпело медлительности. Под грифелем появлялись очертания канала, чугунные перила, тяжелые фигуры грифонов, которые в это время суток выглядели особенно серьезными, словно и правда что-то охраняли.
Юля почти не задумывалась о каждом штрихе, потому что набитая рука сама уже знала, что нужно делать, совсем как у музыканта, который, даже если не брал несколько лет инструмент в руки и забыл ноты, все равно воспроизведет мелодию, которую играл когда-то. Она делала паузы только для того, чтобы сравнить рисунок с тем, что видела перед собой: прищуривалась, проверяла пропорции, убирала лишнее и… удовлетворенно кивала.
Юля любила работать в такое раннее время, даже несмотря на то что жила за городом, в Пушкине. С наступлением лета, которое выдалось в этом году на редкость теплым, почти каждый день Юля ездила в Петербург на электричке. Точнее, нет, не так. Сначала на первом автобусе до ж/д станции, потом – на дергающейся и трясущейся электричке до Витебского вокзала, а после еще и на метро до нужной ей точки. Но все эти дорожные «прелести» перекрывали незабываемое ощущение, что Петербург принадлежит только ей. Пока туристы спят, пока улицы полупустые и город не стал просто фоном для чужих фотографий, пока он позволял себя рассматривать и рисовать. И Юля этим пользовалась.
Юля рисовала с детства и сейчас училась в художественном колледже. Получалось у нее хорошо, хотя она никогда не считала себя вторым Брюлловым или Шишкиным. Она скептически относилась к таким сравнениям: техника, по ее мнению, совершенствуется всю жизнь, а стиль – это то, что вырабатываешь постепенно, через постоянные эксперименты, наблюдения и работу над собственными привычками. И если в итоге кто-то видит в этом что-то свое – значит, все не зря.
Выросла Юля с бабушкой. Той самой бабушкой, которых иногда встречаешь на улицах культурной столицы и невольно оборачиваешься: ровная осанка, винтажная сумка, красивая брошь, выглаженное платье, а на пальцах – перстни. Ощущение, будто она идет не в магазин, а на царский прием.
В молодости бабушка Юли занималась реставрацией старинных тканей и костюмов – делом красивым, тонким и совершенно неприбыльным. Она могла часами говорить о швах, фактурах и том, как ткань «помнит руки», но зарабатывать на этом не умела. А после начала массового производства ее профессия и вовсе стала невостребованной.
После аварии, в которой погибли мама и отчим Юли, когда та училась в старших классах, выяснилось, что вместе с квартирой на Петроградке в наследство остались еще и долги. Не катастрофические, но вполне ощутимые: кредиты и микрозаймы, оформленные «на развитие», и неудачная попытка открыть маленький бизнес, который так и не взлетел. Бабушке пришлось продать квартиру в центре, закрыть все обязательства и переехать с внучкой в жилье поменьше в Пушкин, за город. Она, коренная петербурженка, ни разу не назвала это жертвой. Хотя Юля понимала: для бабушки этот переезд был прощанием с привычной жизнью, с маршрутом «дом – набережная – театр», с городом, в котором она прожила жизнь.
Несмотря на то что сама бабушка так и не смогла прилично заработать на искусстве, она всегда поддерживала Юлю в мечте стать художником. Говорила, что искусство нужно не для дохода, а для того, чтобы человек не переставал замечать мир вокруг – видеть детали, чувствовать ритм, находить красоту в обычных вещах. Без этого, по ее словам, жизнь становится плоской и однообразной. И Юля запомнила эти слова лучше любых наставлений. Лучше быть бедным художником, чем богачом, но слепым к красоте мира.
Наверное, поэтому она и не ленилась вставать так рано и ехать на перекладных в город, потому что иначе она просто не могла.
И все же была еще одна весомая причина ездить в Питер.
– Если честно, я бы даже обиделся, если бы тебя здесь не оказалось!
Юля вздрогнула, улыбнулась и обернулась. У перил стоял Егор с неизменной камерой на шее.
– Я так и знал, – продолжил он, не дожидаясь ответа. – Банковский мост, раннее утро, грифоны. Ты слишком предсказуема, Синица. Хорошо, что я снимаю комнату здесь рядом.
– Я вообще-то тебя не слышала. Ты подкрался! Совсем как маньяк!
Она укоризненно зацокала языком.
– Это не я подкрался, – возразил Егор. – Это ты слишком увлеклась. Очень опасное состояние для художника, когда он один. И когда он – это она, красивая девушка.
Юля заправила прядь медно-рыжих волос за ухо и покачала головой.
– Успокойся. Если что, меня защитят грифоны.
– О, ну, тогда я спокоен, – кивнул Егор. – Они выглядят надежнее полиции.
Юля и Егор учились на одном курсе, но на разных направлениях. Она – на живописи, он – на фотографии. Егор перевелся в колледж в середине года из другого учебного заведения, и Юля заметила его почти сразу на общей лекции. Да и как было не заметить: высокий, светловолосый, с голубыми глазами, задумчивым взглядом и привычкой смотреть на людей так, будто он уже мысленно выстраивает кадр и делает самые крутые фото в их жизни.
При перекличке она узнала, что новенького зовут Егор Руднев. Имя сразу запомнилось. Но подойти и познакомиться она так и не решилась ни в тот день, ни потом, вплоть до зимы.
Ей казалось, что такая девушка, как она, не может быть интересна этому парню. Не потому, что Юля считала себя некрасивой, – внешность ее никогда особенно не волновала, она знала, что привлекательна. Просто она жила иначе: впечатлениями, короткими моментами, случайными деталями, которые цепляли взгляд и не отпускали.
Юля могла остановиться посреди улицы из-за отражения в витрине, трещины на стене или неровной тени от фонаря и подолгу рассматривать ее, пока в голове не появлялось ощущение, что именно в этом есть что-то важное. Фраза «я художник – я так вижу» олицетворяла ее. Юля часто забывала о договоренностях, потому что внезапно замечала что-то действительно интересное и мир вокруг на несколько минут переставал существовать. Она была энергичной, но несобранной; внимательной, но не всегда организованной.
А Егор казался ей другим. Спокойным и сфокусированным человеком, который знает свой маршрут и не сомневается на поворотах. А самое главное – взрослым, в то время как в свою сторону она часто слышала фразочки а-ля «Повзрослей уже».
Окончательно Юля поняла, что влюбилась в Егора, перед зимней сессией. Они стояли в очереди к старому кофейному автомату. Тот не выдал стаканчик, и кофе полился прямо на поддон. Егор обреченно вздохнул и выдал что-то неожиданно смешное про «экзистенциальную ценность дешевого растворимого кофе», и Юля не смогла удержаться от смеха и почти сразу утонула в его глазах.
Художница и фотограф быстро подружились. Садились рядом на общих парах, гуляли по городу после занятий, искали места, которые хотелось либо снять, либо зарисовать. Но Егор не говорил о чувствах, а первой Юля – будь неладно это девичье «парень должен первым» – признаваться не решалась. Она слишком хорошо знала, как легко можно разрушить то, что уже есть, если назвать вещи вслух. В старших классах школы она обожглась дважды и больше что-то не хотелось.
Егор всегда находил для нее время, помнил о всяких мелочах и появлялся рядом именно тогда, когда она его не ждала. Или, наоборот, ждала. Но ни разу не было ни намека, ни двусмысленного взгляда, ни случайного прикосновения, которое можно было бы расценить иначе.
И со временем Юля смирилась с мыслью, что именно так все и останется, хоть ее бабуля и говорила, что «дружба между мужчиной и женщиной – это любовь, которой не дали вырасти».
– Готовишься к выставке?
Егор подошел ближе и заглянул в мольберт. До открытия оставалось меньше месяца: в Севкабель Порту готовили летнюю студенческую выставку – совместный проект колледжа и одного из кураторов площадки. Работы будут отбирать внимательно, и каждый студент понимал: это не просто учебная галочка, это шанс показать себя вне стен мастерских колледжа.