Евгения Кортас – Последнее желание (страница 2)

— Я… сделал что смог! Моя вера была и есть со мной. Даже руки палача не смогут её отнять. Добровольно отдаю свою веру и душу Господу. Пусть смилуется он над Вами, – слова казались куда тяжелее и суше, чем, когда он повторял их последние дни в темнице. Он не отрывал взгляда от Эрин, не скрывая своей горести и всё же ручья слёз. Глубоко вдохнув, он продолжил дрогнувшим прерывистым голосом: – Прости моё сердце… м-мне очень жаль, я подвёл тебя.

Она шагнула вперёд, проталкиваясь к нему. Боясь именно этого, сентон уверенно, почти незаметно для других, отрицательно покачал головой. Как в детстве Эрин замерла, повинуясь, хоть сердце рвалось, сопротивляясь указу. Взгляд скользнул по людям, к вооружённой мечами, копьями стражи вокруг эшафота. Они выстроились в линию, чтобы народ, захваченный зрелищем, не напирал. Дозорные с арбалетами шагали по внутренней стене. Правая рука до побелевших костяшек сжала тугой кошель. Сегодня вечером он должен был перейти к стражнику, что проводил бы к темнице Люмина, а там она бы вызволила его. Нужно было лишь знать, куда идти и подходящее время. Всего-то оставалось дождаться вечера.

Приняв свою судьбу, Люмин без принуждения склонил колени и положил голову на плаху. Палач занёс свой блестящий громадный топор. Внезапно сентон приподнял голову, в последний раз посмотрев в толпу. Он обратился к той единственной, чьё присутствие приносило и радость, и боль в одночасье, надеясь, что она не загубит свою жизнь, пытаясь спасти его.

— Не смотри, – как можно громче крикнул он.

В этот миг топор со всей силы обрушился на его шею. Из раны хлынула кровь, но то ли топор был затуплен, то ли сказывалось похмелье, но с первого раза лишить жизни осуждённого не получилось. Сентон дёрнулся, застонал, подоспевший помощник придержал его, чтобы он не упал. Занося окровавленный топор для второго удара, несколько капель крови попало Сильвио на лицо. После второго удара голова страдавшего сентона, наконец-то отделившись от тела, скрылась в плетёной корзине с въевшимися багровыми пятнами на боках.

Эрин не выполнила его последнее желание. По щекам побежали слёзы, хотелось кричать, бежать, но горло сдавило, а ноги будто отнялись. В ушах всё ещё раздавался его голос, а взгляд приковался к телу в неестественной, какой-то поломанной позе. Люди оживились и свободно вздохнули после невольной задержки дыхания. Для них всё закончилось, но не для неё.

Глухой последний удар сердца, отмечающий начало необратимого, и вокруг тела белой колыхающейся дымкой появился набирающий силу свет. Ровность его потока значила свободу от злости, жажды мести. Душа Люмина без следов прожитых лет возвысилась над бренным телом. Обретая очертания, он повернулся к ней. Эрин почувствовала его взгляд и приближение слуги смерти. Стук копыт резвого, неутомимого коня жнеца звенел, вселяя трепет и страх перед неизбежным. Он вынырнул из воздуха рядом со светлой душой, черный как сама скорбь. И, будто поглощённый мглой, Люмин растворился. А безразличный жнец поспешил к следующему в списке.

Кошель рухнул на землю, издав тихий звон. Вездесущие воришки, не в силах пройти мимо такой добычи, рискнули. Самый худой и ловкий, всего на мгновение присев, тут же стал пробираться сквозь толпу, прижимая к груди заветный узелок. Народ возмущался, проверял, на месте ли поясной кошель, и оглядывался, не запаникует ли кто, не найдя своего.

Однако никто так и не закричал. Казнь прошла, и народ начал расходиться по своим делам, бурно обсуждая увиденное. Одна лишь Эрин ещё какое-то время стояла неподвижно. Когда большая часть зрителей покинула площадь, ей все же пришлось уйти, чтобы не привлекать к себе внимание.

Она шла, не разбирая дороги, сворачивая наугад или увлекаемая толпой. Голова была как в тумане, сердце стучало тяжело, будто его силы были на исходе, вот-вот остановится. Она всё прокручивала и прокручивала последние слова наставника, его мучительную смерть. От этого становилось тошно, дурно, но остановиться не могла. Хотелось зверем выть, куда-то бежать, рвать глотки оболгавшим его. Король, так скоро, без достойных разбирательств приговоривший к смерти невиновного, даже не вышел на казнь. Не взглянул в глаза, не выслушал последних слов, по чину не взял топор в свои руки.

В груди, как снежный ком, разрасталась пустота, раздирая душу ледяными иглами. Эрин остановилась посреди большого оживлённого перекрестка. Куда идти? Пошел лишь второй день, как она приехала. Замок оставался чужим, незнакомым. За пять лет она редко приезжала в гости. Всё не было времени, дела, откладывала на следующий месяц, потом ещё на один. И ведь чем была занята? Разъездами по всему острову! А чего стоило свернуть? Отложить других на потом? Приехать с сюрпризом, а не тянуть, пока он сам приедет в своем-то возрасте, протащившись без малого через оба королевства? Ничего, ничего не стоило. Но нет же, всё бежала, гналась за призраками, чтобы упустить, опоздать и снова остаться одной.

Гул в ушах разрезал звонкий, заливистый детский плач. Вздрогнув, словно проснувшись, она обернулась. Женщина в сером простом платье с чуть испачканном жиром фартуке несла на руках и успокаивала мальчишку лет пяти. Он, не слыша её, не заботясь об удобствах окружающих, обливался слезами, уже прочертившими белые полосы на щеках. Из носа текли сопли, а изо рта – кровавая слюна. Сердобольная служанка цирюльника, выскочив, дала ткань, чтобы малыш не перепачкал всё. А он всё рыдал, набирая громкость, от чего прохожие кривились, закрывали уши, недовольно косились. Рыдал так, как рыдала она в душе и хотела бы также выпустить боль, но, увы, не могла. Не потому, что стыдилась таких взглядов, просто – разучилась.

Эрин свернула в противоположную сторону от той, куда пошли они. Внешне она шла, но внутри снова бежала от себя, от боли и мыслей, что крутились вокруг одного, будто рой пчел у мёда. Она завидовала мальчику: его боль пройдёт, забудется, напоминая о себе лишь когда придется рвать ещё один зуб. В руке сам собой появился маленький нож с изогнутым лезвием. Его легко было спрятать в кулаке; таким портнихи распарывали ткань, чтобы не повредить. Одно быстрое движение острым лезвием, и карман отяжелел от чужого кошелька. Нужно делать что-то, что угодно, лишь бы не думать, не вспоминать. А воровство – да, неподобающе, порочное занятие, но требует полного сосредоточения. Руки радостно вспоминали умения, практически заброшенные со встречи с Люмином.

За первым кошелем пошёл второй, третий, и тут же они пропадали в карманах проходящей мимо старухи, которой не хватило денег купить капусту, многодетной матери, калеке. Купив четыре буханки хлеба, она отдала их своре детей, подстерегавших, когда пекарь отвернётся. Вначале они вжались в стену, а после непонимающе переглядывались, когда она, отчего-то побледнев, убежала. Пожалев, что купила хлеб, вместо того чтобы дать денег, Эрин кинулась в омут с новой силой. Всё ждала, что оплошает, и кто-нибудь крикнет или схватит за руку.

Когда начало темнеть, скинув капюшон, она вошла в тот же трактир, где была вчера. Глупо, ведь подобных заведений на каждом углу, а здесь кто-то мог вспомнить, что проходила мимо, как пропали деньги. Её никто не вспомнил, не ткнул пальцем, все были заняты куда более интересным делом – обсуждением казни. Окружающая обстановка ничем не отличалась от вчерашней. Пройдя мимо столика, за которым сидели уже изрядно пьяные игроки, она села за стойкой боком к двери.

— Ты просто так зашла или что-то будешь заказывать? – через время неприветливо спросила хозяйка.

Оторвав взгляд от узора древесины, Эрин посмотрела на неё пустым взглядом, будто силясь понять, что та говорит. После дня беготни по всем окрестностям: вначале за воровским промыслом, потом в поисках палача, ноги безжалостно гудели. С самого утра, кроме перехваченного по дороге пирожка, она не съела ни крошки. Во рту же будто образовалась пустыня, хоть поясная фляга была пуста.

— Ужин и чего-нибудь попить. Кваса там или компота – без разницы.

— Пять монет, – сказала хозяйка и окинула взглядом порванный пыльный плащ, красные на мокром месте глаза, но необходимая сумма без задержки легла на стол. – Случилось чего? Может, комната или работа нужна?

Эрин промолчала, лишь посмотрела так, что все вопросы сразу отпали, и вовсе захотелось убраться подальше.

— Марлен, еды за стойку, – пряча деньги, крикнула хозяйка поварихе. – Аниса! – окликнула она мимо пробегающую служанку.

— Что опять не так? – устало спросила она, подойдя.

— Не забывай с кем говоришь, – прошипела хозяйка, дав наглой девчонке подзатыльник.

— Ай, за что? Я же ничего не сделала, – обиженно спросила Аниса, потирая затылок.

— В том-то и дело: возишься как муха в паутине – шума много, а толку никакого.

— Леди Росина, я вас не понимаю. Что надо-то? – полностью растерялась служанка.

— Что надо-то? Что надо? Мешок золота и толковая служанка. Пойди в погреб, набери кружку лучшего пива и принеси его той девчонке, – сказала она и кивнула влево. – Теперь поняла, что надо?

— Лучшее пиво ей? – не веря своим ушам, переспросила Аниса.

— Блин, ты оглохла, что ли, или я говорю на другом языке? Да, принеси ей пиво, из темной бочки. Ну же, ступай, – теряя терпение, сказала леди Росина. – А после вынеси мусор. На всё указывать надо. Бестолковая!