Евгения Корешкова – Надежда Тальконы [СИ] (страница 71)

Где-то над головой пронзительно пискнула невидимая птичка. И еще раз и еще. Вилда медленно подняла голову, ища взглядом позднюю пичугу.

Птичка, серенькая и длиннохвостая, сидела, раскачиваясь, почти на самом кончике голой ветки. А далеко — далеко за ней, в конце улицы, искусно подсвеченный, возвышался храм Защитницы.

Служитель Храма Защитницы, лишь недавно, принявший посвящение, не торопясь, обходил Храм, гася светильнички. Всю ночь будут гореть только два, главных: в руке Защитницы и у ее ног. Храм постепенно погружался в гулкий полумрак, и скрип открывающейся двери прозвучал особенно резко. Служитель оглянулся и поспешил ко входу. Едва преступив порог, по стене вниз, медленно, но неотвратимо сползала хрупкая женская фигурка.

Он подхватил позднюю прихожанку, не давая упасть на каменные плиты пола, и едва уловил в бессильном выдохе древнюю ритуальную фразу:

— Защиты и покровительства…

Вилда пришла в себя и обреченно, медленно огляделась. Чужая крохотная комнатка с низким, из тщательно побеленных каменных плит, гнетуще нависающим потолком. Узкая и жесткая чужая постель. Наверное, она застонала, потому что тут же, откуда-то из вне поля ее зрения, над ней склонилось строгое и озабоченное лицо молодого мужчины, может быть чуть только старше ее или вовсе ровесника. Вилда испуганно дернулась, но, увидев на нем одежду священнослужителя, осталась лежать.

Мужчина, очень бережно поддерживая ей голову, поднес к губам большую кружку ракты с медом и осторожно, но в то же время настойчиво, поил. И Вилда постепенно начала ощущать, как измученное тело окутывает блаженное тепло.

Он дал ей некоторое время на отдых, а затем попросил:

— А теперь рассказывай.

И Вилда, поведала все с самого начала, ото Дня Жертвоприношения.

Священнослужитель слушал, почти не перебивая, а когда она окончила, медленно поднялся.

— Отдыхай. Тебе нужно восстановить силы. Завтра утром я поговорю с настоятелем Храма. Он что — нибудь придумает.

— А Вы? — Испугалась Вилда. — ведь это, наверное, ваша комната и ваша постель?

— Я помолюсь ночь в Храме. Видимо, Защитница посчитала, что я уже давно этого не делал. И еще. Имей в виду. Все, что Защитница дает человеку в испытание, является совершенно неоспоримым и для чего-то нужным. Жаль, Защитница не объясняет нам, глупым, для чего именно. И никогда эти испытания не бывают труднее, чем данный человек сможет выдержать.

Утром молодой священнослужитель вернулся и принес горячий завтрак: вареные овощи и кисель.

— Вот все и уладилось. Настоятель договорился. Будешь работать в больнице. Жилье предоставят, кормить тоже будут. Зря ты сразу в Храм не пришла. Защитница никогда не оставляет тех, кто помнит ее Храм и ритуальную фразу покровительства.

Вилда, кажется, сбивчиво бормотала какие — то слова благодарности.

Новая работа была нетяжелой, но монотонной: собирать в комплекты и упаковывать белье для дезинфекции.

Ее даже трижды, через десять дней, водили к врачу. Видимо, покровительство служителей Защитницы что-то да значило.

Врач на осмотре шутила, что все роддома на планете можно спокойно закрыть на профилактику месяца на полтора. Все равно никто рожать не будет. С таким сроком беременности никого на всей Тальконе нет. Пока в небе над Тальконой стоял Небесный Воин мужчины не касались своих жен.

До назначенного врачом срока родов оставалась еще неделя, когда вечером, перед выходным Вилда поняла, что с ней что-то неладно. Сначала она еще надеялась, что поясница поболит и перестанет, как и раньше. А когда поняла, что все всерьез и она, вправду, рожает, то было уже поздно и прямом и в переносном смысле: и по времени — все равно никого нет во всем здании, кроме дежурной медсестры, и сил, даже выйти из комнаты, не было. Она думала, что сойдет с ума от панического ужаса, боли и неизвестности.

Ее хватились только поздно утром, санитарка, которой она не принесла белье. Она-то и вызвала врача.

Даже с квалифицированной помощью Вилда промучилась еще больше суток и совершенно выбилась из сил. А когда, через мутящееся сознание, она поняла, что ребенок, наконец, протиснулся наружу, приподняла голову, чтоб увидеть его. И по быстрым движениям рук врача безжалостно хлопающего и переворачивающего неподвижного бледного младенца, с ужасом начала понимать, что с ее дитем не все в порядке. Напрягая слух, с приоткрытым ртом, Вилда ждала его первого крика.

И не дождалась.

Медики вскоре ушли, оставив ее одну на чисто перестеленной кровати. Вилда долго надсадно выла, пока не охрипла, а потом уже просто монотонно поскуливала, оплакивая потерю. Замолкала ненадолго, а потом начинала плакать вновь, то касалась рукой провисшего пустой складкой живота, то бережно ощупывала груди налитые ломящей болью, бугристые от ненужного теперь молока. А она так, было, гордилась, что за время беременности ее бюст претерпел значительные изменения в лучшую сторону, и надеялась, что молока будет вполне достаточно для ее сына. Врач не ошиблась в предсказании пола ребенка. Но мальчик не перенес трудных родов.

Врач приходила утешать, обещая, что оставит за ней это рабочее место и прикажет похоронить новорожденного по всем правилам, а потом показать Вилде могилку. А еще помогла потуже забинтовать грудь, чтоб подсохло ненужное теперь молоко.

Но уже вечером, когда измученная Вилда, наконец, задремала, за ней прибежала медсестра и, ничего не объясняя, потащила в лабораторию проходить какие — то многочисленные медицинские тесты и обследования. Там же, почему-то сильно нервничая, сидела и главный врач-гинеколог. Она сама следила за проведением тестов, хотя, по времени, уже давно должна быть дома, а не на работе. Она же потребовала срочно разбинтовать грудь и сцедить застоявшееся молоко. И уже потом, как бы, между прочим, сообщила:

— Была заявка. Срочно нужна кормилица. Сиди, жди. Скоро тебя заберут.

И не спросили даже, согласна или нет. Вилде не оставляли выбора.

И она, обреченно сгорбившись, сидела, ждала неизвестно чего, сложив руки, сцепленные замком на плотно сжатых коленях. И молилась про себя.

— Милостивая Защитница, за что мне такие испытания? Чем виноват перед тобой мой сыночек? Я бы любила его… Я бы растила его… Что теперь со мной будет? Не оставь, молю, своим покровительством.

И вздрогнула, когда ей сказали:

— Вставай. Пошли. Тебя ждут.

Кадав стоял у застекленной рифленым матовым стеклом двустворчатой двери, переминаясь с ноги на ногу, и зябко ежился. Здесь, на Западном материке, куда его занес срочный приказ, зима была самой настоящей со снегом и морозом, не то, что в Талькдаре. И для такой температуры его форма явно не подходила. Здесь не помешала бы теплая куртка и не менее теплый головной убор. Он почти закоченел, когда в глубине вестибюля мелькнули тени. К нему вышли две женщины: одна в годах, солидно несущая тщательно причесанную голову, другая, робко стоящая за ее плечом и кутающаяся в большой темно-серый платок, худенькая и мелкая.

— Ну? — Нетерпеливо спросил Кадав.

Старшая женщина немедленно, но с представительным торжеством в голосе отступила в сторону, представляя:

— Вот, пожалуйста!

Кадав смерил взглядом съежившуюся фигурку и недовольно скривился:

— Что? И вот за этой фитюлькой я летел ночью через океан? Да ее пальцем пришибить можно. Какая из нее кормилица? Ни росту, ни габаритов. Тьфу!

— Но, Праки, это единственная кандидатура, — извиняясь, оправдывалась врач и протягивала ему коробочку информблока: — Здесь все медтесты и прочие сведения.

— Хорошо. — Так же угрюмо отозвался Кадав, принял коробочку и сунул в нагрудный карман. Но все же, (куда деваться — приказ) угрюмо скомандовал, не глядя на хлипкую дамочку:

— Пошли!

И, резко повернувшись, широко зашагал к люфтеру.

Судя по скрипу снега, новоявленная кормилица семенила следом, старательно пытаясь не отставать.

У люфтера Кадав так же резко обернулся. Кормилица испуганно и выжидающе смотрела на него. Выглядела она затравленно и жалко. И Кадаву стало стыдно за свое поведение. Бедняжка не виновата в том, что не произвела на него должного впечатления. И он, уже более миролюбивым тоном, спросил:

— Где полетишь, в салоне или в кабине?

— Н-не знаю. Я-я боюсь…

— Чего? — (таким тоном спрашивают маленьких детей).

— Я… я ни… когда…

— Понятно. Давай вещи.

Закинул довольно тяжелую сумку назад, в салон, и опять устыдился своего поведения (мог бы и помочь донести). Открыл пассажирскую дверь кабины и, стараясь говорить доброжелательно и как можно спокойнее, скомандовал:

— Залезай. Здесь, конечно, особых удобств, как в салоне, не предусмотрено, зато обзор полный. И я рядом буду. Так что не бойся, садись. И запоздало поинтересовался: как хоть зовут тебя?

— Вилда. — Еле слышно отозвалась она и опять замолчала.

Взлетая, Кадав покосился на пассажирку.

Она сидела, зажмурившись, вжавшись в кресло и вцепившись в подлокотники так, что пальцы побелели. Губы ее беззвучно и быстро шевелились, не иначе как в молитве.

— Да не бойся, ты, в самом деле. Смотри лучше на свой город. Сама же говорила, что не летала, значит, и не видела его сверху.

Пассажирка вздрогнула, одновременно распахнув и влажные черные глаза и рот, выдавила из себя несколько невнятных звуков и со всхлипом спросила:

— А если мы сейчас упадем?