Евгения Кибе – О любви.О жизни… с болью 2 (страница 18)

Одни вопросы и никаких чувств, кроме обиды. Нет злости, нет ненависти. Только брезгливость к себе и ребенку.

За спиной слышу, как открылась дверь и что-то подвезли к моей кровати. Я знаю, что это. А точнее кто. Это тот самый безымянный ребенок, которого я не хочу видеть. Не хочу трогать, не хочу называть тем именем, которое придумала для другого малыша. Тихо привезли и тихо вышли. А это чадо кряхтит в своей кроватке, пытаясь найти меня.

Мое тело тоже ищет ребенка. Грудь набухла и из нее начинает вытекать что-то теплое и немного липкое. Это молоко. Здоровое, которое было предназначено ему и не ему одновременно. Грудь начинает нестерпимо болеть и жечь. Это невыносимо.

Почти сутки ада и теперь ещё это. Я не могу понять, но меня тоже тянет туда, к нему. Я не хочу и хочу его взять на руки. Хочу и не хочу посмотреть на того, кто был связан со мной столько времени, кто рос во мне, набирался сил, бил по мочевому пузырю и ребрам своими маленькими ножками и ручками.

Когда он сидел внутри меня, то иногда казалось, что он трогает мое сердце. Понимаю, что анатомически это невозможно. Плодный пузырь и все дела, но мне казалось, что он гладит его. Тепло от его ладошек передавалось по всему моему телу и мне хотелось, чтобы это длилось вечно.

Но теперь. Что теперь? Его ладошки рядом, а я не могу его взять на руки. Не могу пересчитать пальчики на его ручках и ножках, не могу понюхать его, поцеловать. Не могу. Или не хочу?

Но я хочу! Я хочу поделиться с ним теплом, любовью, заботой. Он один, ему плохо, а я лежу рядом и мне страшно. Я взрослая женщина, боюсь его, маленького и беззащитного малыша, который преодолел такой тяжелый путь, чтобы встретиться со мной, а я его отторгаю, отталкиваю.

Медленно, смахивая слезу, которая выкатилась ленивой соленой каплей по щеке, поворачиваюсь с кроватке и вижу, как маленький щекастый мальчишка смотрит как-будто на меня. Нет, он ещё не может видеть. Еще рано. Но он чувствует, что я рядом. Что мама рядом.

Он смешно сморщивает носик и зевает. Маленький одинокий человечек, который хочет спать.

Медленно сажусь на кровати, дотрагиваюсь до пеленки, в которой он завернут. Она теплая и мягкая. Дотрагиваюсь до его щечки и вижу, как он начинает сопеть, сильнее и сильнее. А потом кряхтит и начинает плакать.

Красное личико, открытый ротик и чувство страха. Его или мое? А может наше общее? Он один. Я тоже одна.

На его крик входит медсестра.

— Ну что ж вы, мамочка, сидите. Берите на руки и давайте прикладывайте. Есть хочет ваш сынишка.

Я не понимаю почему, но слушаюсь ее строгого и немного успокаивающего голоса.

Он на самом деле мой сын, он хочет есть, я его еда. Вроде так правильно.

— Рубашечку открываем, малыша берем на ручки и прикладываем. Я покажу как.

Теплые и умелые руки медсестры делают все правильно и аккуратно. Через секунду чувствую, как тяжесть, из начинающих каменеть грудей, начинает понемногу отпускать. Маленький человечек присосался и вытягивает из меня боль, сомнения и страх.

Я глажу его голову, такую маленькую и теплую, на которой пульсирует родничек. Он сопит и кряхтит.

Какая мне разница, кто и что подумает. Я держу сына на руках. Держу ребенка, которого так ждала, которого так любила и люблю. Будет сложно, будет трудно, будет невыносимо временами, но мы справимся. Справимся с моим Артемом.

Живой скелет

Полина сидела за обеденным столом на кухне и лениво ковыряла ложкой в уже остывшем курином супе. На его поверхности давно появилась мерзкая жирная пленка, которая налипала на столовую ложку и, когда девушка погружала ее обратно в тарелку, частично отрывалась от металла столового прибора.

Это еда и значит это калории.

— Ну? И долго ты будешь на суп медитировать? — спросила устало мама.

Полина оторвалась от своего крайне нудного занятия и посмотрела на родительницу.

— Да не хочу я есть, мам. Что ты все время меня заставляешь?

Голос девушки дрогнул и она проглотила слюну. Есть хотелось и даже очень. Но как она может это все съесть, если она такая жирная, страшная. Это же невозможно! После такой тарелки она больше и на улицу выйти не сможет от стыда.

— Поля, встань, пожалуйста, — ласково проговорила мама, подходя к дочке.

— Ну мам, зачем ещё? — посмотрев, сурово хмуря брови, спросила девушка.

— Встань, зайка, и пойдём в комнату.

Полина тяжко вздохнула и с усилием приподнялась со стула. Наверное это было даже правильное решение. Немного пройтись и сжечь ещё чуть-чуть калорий — то, что нужно, да и сидеть на стуле больно. На попе огромные синяки последнее время появляться стали, когда она вот так долго на твердой поверхности сидит.

Полина шла за мамой по коридору. Когда-то ей казалось, что коридор короткий и вообще, что у них не двушка, а домик кума Тыквы из " Чиполлино". Но сейчас…Ей кажется, что это дворец сеньор Вишен и надо идти очень и очень долго от кухни до комнаты.

Мама зашла в спальню дочки и подвела ее к зеркалу.

— Посмотри, — сказала она, положив руки дочери на плечи, — нет, посмотри на себя, — громче повторила она, когда девушка стала отворачиваться.

Полина нехотя подняла глаза и посмотрела на свое отражение.

Ужасное, отвратительное зрелище предстало перед ней. Огромные щеки, жирные руки. Хорошо, что все остальное скрыто одеждой.

— Нет, милая моя. Не так смотри, а вот так, — сказала мама и задрала дочери футболку.

— Мама, ну что ты делаешь? — закричала та в ужасе от того, что родной человек обнажил ее уродство.

Ее складки и жир! Она старается избавиться от этого ужаса уже столько лет, а мама обнажает несовершенства ее тела.

Полина попыталась опустить футболку, но мама была сильнее. Она всегда была сильнее. В детстве, когда тащила мешки с продуктами, купленные за километры от дома, когда несла Полину к врачу в снежный буран из-за того, что скорая отказалась ехать в непогоду на вызов. И даже сейчас, хотя Полине уже двадцать.

— Смотри, Поля, смотри. У тебя ребра можно уже пересчитать! Ты не понимаешь, что с тобой? Ты правда не видишь?

— Мама, какие кости? — завизжала в ответ девушка. — Ты посмотри, сколько жира? Ты вообще о чем?

От возмущения у нее перехватило дыхание. Почему мама издевается над ней? Почему?

— Полина, очнись! Жир? Какой жир? У тебя месячных нет уже сколько месяцев? Ты видела, что ты во всех своих штанах тонешь? Милая, на весы будем вставать?

— Нет, отпусти!

Полина кричала и сопротивлялась, когда мама оторвала дочку от пола и понесла, брыкающуюся, в ванную комнату к весам, которые уже стояли на полу и печально смотрели на происходящее.

Водрузив дочь на источник правды веса, мама сказала:

— Ты посмотреть не хочешь? Не?

Полина, проглотив комок, подступивший к горлу, опустила глаза на электронное табло.

Оно показывало тридцать пять килограмм. А вчера было тридцать четыре с половиной. От ужаса у девушки перехватило дыхание и потемнело на секунду в глазах.

— Поля, очнись! Приди в себя. Тридцать пять килограмм при росте метр семьдесят три! Ты понимаешь, что это и как называется?

Полина молчала и глотала солёные слёзы. Интересно, а сколько калорий в каждой слезинке? Может быть не стоит их вообще проглатывать? А то на спорт сил нет, чтобы сжечь предательские сантименты жира, противной волной опоясывающие ее тело.

— Доооочь, это анорексия. Ты не понимаешь, что это слово означает?

— Мам, я не больна, — попыталась возразить девушка.

— Нет? Интересно. А когда ты последний раз что-то ела? А?

— Я ем, когда на учебе, когда ты на работе. Я же ем.

— Нет, ты просто смотришь на еду и готовишь ее в жутких количествах. Ты ее готовишь кому? Для чего? На свои поминки меню разрабатываешь?

Полина поняла, что она не может больше сдерживать рыдания, потому что на это нужны тоже физические силы, а их нет. Их больше нет.

— Милая, ты тощая, как Кощей. Перестань, я тебя умоляю. Ради меня, ради своего будущего, ради этого мира, который окружает тебя. Пожалуйста. Я очень боюсь, что ты уже не можешь остановиться. Что ты прошла точку невозврата, а я упустила это. Дочка, — мама встала на колени перед Полиной, — умоляю, поешь. Не хочешь суп? Давай я тебе яйца отварю. В них белок, только белок и ни грамма жира. Я тебя прошу…

Она не смогла договорить, потому что рыдания прервали ее речь, вылетая со всей болью, яростью, которые сковывали сердце женщины.

Полина не смогла смотреть на терзания родного и любимого человека. Она встала на колени перед мамой и обняла так крепко, насколько хватило сил.

В кухне было слышно, как на плите в железной миске бьются друг об друга яйца в кипящей воде. За столом Полина доедала, предварительно подогретую в микроволновке, тарелку супа, облизывая ложку.

" Ничего. Сейчас поем, а потом пойду и прочищу в туалете желудок, когда мама будет смотреть телевизор" думала девушка, весело поглядывая на мать.

" Только попробуй избавиться от еды из желудка, я сразу же скорую вызову. Пусть лучше в психушке живая, чем на кладбище в деревянном макинтоше" крутилось в голове у мамы, которая ласково и с любовью смотрела на дочь.

Счастье в моей голове

Я стою у зеркала в ванной комнате и повторяю, как завороженная одно и тоже: