Евгения Искренняя – Подумай, что случится завтра (страница 16)
В комнате загорелся свет, открылась балконная дверь. Виталий высунулся из комнаты и сквозь решетку вглядывался в темноту.
— Лёх, ты что ли? Сбрендил? Пять утра!
— Виталь, выпей со мной! Я так больше не могу, — взмолился Алексей.
— Ща, погоди, выйду.
Его голова скрылась в проёме, свет снова погас. Сквозь картон проскользнула едва уловимая ругань. Пару минут спустя дверь в общежитие распахнулась. Виталий в одних трусах и тапочках выглянул во двор и поманил Алексея, ежась от холода.
— Сюда, быстрее!
Алексей, пошатываясь, побрёл в подъезд. Как только за ним захлопнулась дверь, в нос ударил запах кошачьей мочи и сигаретный смрад. По дороге успел насчитать парочку жирных тараканов. Виталий повёл его на общажную кухню.
— Ты чего устроил? — усадил его на шаткую табуретку друг и поставил чайник на плиту. — Орёшь, как потерпевший под окнами. Я же говорил, звони, ежели невмоготу.
— Невмоготу, — сказал Алексей и протянул бутылку. — Пиво будешь? Чуть-чуть совсем.
Виталий отнял, вылил содержимое в раковину и выбросил бутылку в окно, захлопнув деревянную форточку.
— Как тебя угораздило опять? Всё ж ровно было.
— Олька моя в больнице, — икнул Алексей.
Виталий придвинул второй табурет к столу и сел, внимая.
— Бог мой! Рассказывай.
— Да что говорить. Козел я! Дочь её передо мной задницей крутила.
— Переспал что ли? — ужаснулся тот.
— Нет. Хватило мозгов. Но она же такая же, как Олька, красивая, понимаешь? Я на секунду задумался.
Виталий согласно закивал головой.
— Так, а с Ольгой-то что?
— Перенервничала. Эта дура малолетняя ей наплела что-то! Но ведь не было же ничего! Мне бы ей отхлестать за такое, а я смолчал. И вот! Мать довела до приступа, забрали на скорой, — Алексей опустил голову. — Всю ночь там просидел, а толку? Увезли на каталке, но так и не сказали ничего, не пустили в палату. Не положено не родственнику, говорят.
Виталий протянул руку и похлопал сочувственно по плечу, затем встал и налил крепкий чай.
— Давай не раскисай! Ей помогли — уже хорошо!
— Но я не знаю, что с ней! Увидеть бы, — заскулил Алексей.
— В таком состоянии тебя не пустят и мусоров заодно вызовут, оно надо? Она поправится, не волнуйся. Отпивайся чаем и домой. Утро вечера мудренее. Проспишься, завтра навестишь. Слышишь? Ни шагу в сторону, иначе узнаю!
Алексей глотнул горячего крепкого чая. В словах друга была доля правды. Врачи сделали всё возможное, и угроза жизни миновала. По крайней мере, к нему не вышли с плохими новостями, значит, Ольга жива. В стационаре, под присмотром. Он сейчас ничем все равно не сможет помочь.
Он согласно закивал головой и одним глотком опустошил кружку. Чай обжег нёбо, в глазах прояснилось.
***
Ольга пялилась в больничный потолок. Штукатурка в углу потрескалась и вся в жёлтых подтёках. В палате холодно, воняло немытыми стариками и лекарствами. Бабулька под капельницей похрапывала на соседней койке. Противно пикали аппараты.
Последнее, что она помнит, — издевательскую ухмылку и слова дочери: «Он такой же кобель, как и все! Хотел меня и не скрывал этого!». Потом внезапно отказала половина тела, одолел жуткий страх за свою собственную жизнь и пришло осознание того, что Алина так и не узнает, а Лёша совершил грех, от которого не отмоется никогда.
Транзиторная ишемическая атака – так звучал из уст врачей диагноз, который она не может даже выговорить. Простейшие слова путаются в голове и даются ей с трудом. Жидкая каша, которой их кормят в больнице, словно кусок бетона не пролезает в горло. Дойти до уборной без ходуль – целый квест, а правая рука болтается как резиновая. Не об этом она мечтала в сорок пять.
— Пронина, к тебе родственники, — сказала медсестра за дверью и впустила Алину.
Дочь, размахивая пакетом с апельсинами, влетела в палату и припала к её кровати.
— Мамочка, любимая, прости меня! — запричитала она. — Он не трогал меня, этого не было, я всё придумала! Мне так стыдно!
Ольга положила здоровую ладонь Алине на макушку. Хотела притянуть к груди, но не смогла — слабость всё ещё присутствовала в теле.
— Я не знаю, что на меня нашло! Клянусь, он ничего не сделал! — подняла Алина заплаканные глаза.
Бабулька-соседка громко всхрапнула. Обе вздрогнули и глянули мельком на неё, убедиться, что их не подслушивают. Ольга посмотрела на дочь, подбирая слова. В голову лезли только фразы «хочу сказать», «мне больно» и «люблю вас». Сформулировать в одно предложение не получалось, а ещё нужно внятно это произнести.
— Мы так боимся за тебя, — прошептала Алина. — Ты знаешь, он ведь тут был. Всю ночь прождал. Нас не пускали.
Услышав про Лёшу, Ольга зажмурилась. Нет, нельзя ему видеть её в таком состоянии. Не сейчас.
Его вообще больше не должно быть в её жизни. Их пути разошлись давным-давно, незачем теперь пытаться строить отношения на лжи. Правда только разрушит семью. Не принесёт никому счастья. Пусть всё остаётся на своих местах так, как она решила двадцать лет назад.
— Отец, — всё, что смогла горько выдавить из себя она.
— Да, знаю, мамочка. Он как отец мне, прости меня. Я завидовала вместо того, чтобы понять это. Он хороший, правда! Мне просто сложно поверить, что тебя снова не начнут бить.
Ольга вытерла большим пальцем слезу на её щеке. Алина прижалась к сердцу и шептала без конца извинения. А она мучалась мыслями, что не может нормально сказать. Хочет, но долбанная болезнь не дает. Хотя, может, и к лучшему. Дочь с ума сойдет, если узнает, что натворила.
Ольга закрыла глаза. Перед внутренним взором встала пожелтевшая страница, которую она перечитывала сотни раз.
Пора рассказать, но как?
***
На следующий день Алексей набрал Ольгу. После непродолжительных гудков звонок сбросили. Он повторил попытку, но тщетно — Ольга не хотела или не могла говорить.
Переборов в себе отвращение, он позвонил Алине и без приветствия спросил:
— Как мама?
— Привет. Очнулась, почти не разговаривает. Врачи сказали, это несерьезный удар. Но если бы ты вовремя не спохватился, — всхлипнула Алина, — закончилось бы плохо.
Алексей тяжело вздохнул и потер ладонью лицо.
— С кем Андрей?
— Я позвонила Коле. Он приехал утром. Лёш, мне так стыдно, изви...
Он сбросил. Скурил две сигареты возле окна на кухне, задумчиво глядя на первую февральскую метель. А потом открыл мессенджер и надиктовал голосовое Ольге:
«Я не стану оправдываться и пойму, если ты не захочешь больше меня видеть, но просто хочу знать, что с тобой всё хорошо. Маякни».
Ольга прослушала и не ответила. Он мониторил её страничку каждый день, висел статус «онлайн», но ответа так и не пришло.
Через три дня Алина сообщила о выписке, но по просьбе матери запретила ему приезжать. Они договорились, что она будет ежедневно сообщать о состоянии Ольги, при этом он обрывал все её попытки извиниться.
На собрании впервые заплакал. Изнутри бесконечным потоком выплескивалось отчаяние и ненависть к себе. Виталий сидел рядом и сочувственно кивал. Жанна Борисовна посоветовала не корить себя, поговорить с девочкой. Выходя с собрания, Алексей написал Алине:
«Надо поговорить. Через полчаса во дворе».
А следом Ольге:
«Я все равно буду любить тебя несмотря ни на что».
Алина вышла в чем есть из подъезда, укутанная в пуховик, ноги полубосые. На ней не было лица, взгляд как у провинившейся псины. Он сунул ей в руки пакет с лекарствами и яблоками и сразу заговорил, чтобы опередить извинения: