Евгения Халь – Сожги венец безбрачия (страница 34)

– Разобрался? – спросила я.

– Да, – ответил он. – Вот сейчас точно знаю, почему я один. А еще знаю, что тебя не упущу. Мы всё разрулим вместе, принцесса. Ты только не плачь! – он обнял меня и поцеловал в лоб.

Матвей

Она уходила от него в объятиях другого. Кровь еще текла из носа. Это не беда. Беда, что внутри всё в клочья. Упустил! Держался, себе не признавался, язвил. Думал, рассосётся, успокоится. Не рассосалось. Внутри разверзлась черная дыра. Кто сказал, что черная дыра – это какая-то ерунда в космосе? Кто его видел вообще этот космос? Черная дыра – это невыплаканные слёзы мужчин. Злые, одинокие слёзы-бритвы. Ты их внутрь заталкиваешь, а они всё нутро в клочья, в кровь, в лохмотья. Как тогда с Ольгой после ее аборта. Тогда хотелось жрать водку из горла и сдохнуть. А теперь нет. Потому что Ольгу он отпустил, вытолкнул из сердца, вышвырнул, отрезал навсегда. А Лауру нет.

– Пей, – на тротуар рядом с ним опустился колдун и протянул бутылку виски.

– Не хочу, – покачал головой Матвей.

– Пей, – упрямо повторил Оба и свинтил крышку.

– Не буду, – Матвей сжал губы. – Какого чёрта ты ей сказал, что нужно от всех отдалиться? Зачем?

– Это не я, – покачал головой Оба. – Это духи. Я не мудрец. Только проводник. Через меня передают послания.

– Ну да, – согласился Матвей. – Мудрецы помогают людям жить а ты мешаешь.

– Твоя кожа мешает, – возразил Оба.

– Что? – не понял Матвей.

О чем он? Он что собирается с него скальп снимать? Такой может, да.

– Твоя толстая, как у бегемота, кожа, – Оба вдруг ущипнул его за руку. – Посмотри, какую отрастил! Посмотри! Не глазами, внутрь себя посмотри! – он двумя пальцами легонько ударил Матвея в лоб. – Ты же между мирами ходишь. Не так, как я, по-своему, но ходишь. Неужели не знаешь, как резко всю жизнь изменить?

– Нет, не знаю, – честно признался Матвей.

– Вы, европейцы, все, как бегемоты. У вас толстая шкура из удобных привычек, образования и воспитания. Вы не живее так, как хотите. Вы живете так, как вам велят. Слова ваши – ложь. И жизнь ваша сплошное вранье. Мы, кубинцы, живем без кожи. Голые, как младенцы. Хотим – поём, хотим – танцуем, а хотим – плачем. Сорви с себя кожу и покажи ей свое истинное нутро, – Оба встал. – Останься без кожи! Чтобы жгло, чтобы мыслями рвало, как от дешевого рома. И без кожи приходи к Лауре, – Оба зашел в свой салон и захлопнул дверь.

Без кожи. То есть, уязвимым, настоящим, живым. А ведь колдун прав. Матвей так боялся, что она заметит его чувства к ней, что слишком заигрался. Открыться перед ней – это страшно. А вдруг откажет? Засмеёт? А Никита не побоялся признаться в своих чувствах. Поэтому он уехал с Лаурой, а Матвей остался здесь, на заплёванном тротуаре. Ну и кто теперь тупой жлоб? А? Он горько усмехнулся. Почему он всё время один? Может, и на нем проклятие?

Ладно, нечего оплакивать разлитое молоко. Он, Матвей, может всё исправить. Есть еще парочка тузов в рукаве. Матвей уже признался Лауре, что должен был заставить ее отказаться от всего. Но кое-что он утаил. Марина платила ему не только за это. Главное: он должен был попытаться найти второе завещание.

Первое было составлено Мариной и ее адвокатом–любовником Генрихом Страуме. Что интересно: любовник был официальный. Александр, отец Лауры об этом, видимо, догадывался, поэтому на дух его не выносил. У Генриха была своя юридическая контора. И когда муж Марины попал в больницу с обширным инфарктом, Генрих с Мариной приехали к нему и прямо в реанимации составили завещание.

Марина сама рассказала Матвею, что до этого ее муж ни за что не хотел писать завещание. Всё отнекивался тем, что занят. Матвей завещание не видел. Но знал, что в нем речь идет об уникальной разработке отца Лауры: препарате под названием «Дидона». Лицензию на препарат очень хотела купить западная компания. А главным юристом компании в России был Генрих, любовник Марины. Видимо, отца Лауры заставили в больнице подписать завещание не в пользу дочери. В подробности Матвея не посвятили.

Но об этом не сложно было догадаться, если знать, что в день смерти тяжело больной человек, который с трудом ходил, сбежал из больницы и поехал на дачу. И там написал второе завещание, которое подписали два свидетеля: соседи по даче.

Отец Лауры велел им пока никому не говорить. И сказать только в том случае, если спросит сама Лаура. И больше никто. Он, видимо, боялся, что Марина узнает о завещании и уничтожит его. Александр сказал соседям, что сейчас позвонит Лауре и расскажет ей о завещании. И, действительно, позвонил. Но это было поздно ночью. Она не сразу проснулась от звонка. И отец, у которого остались считанные минуты жизни, просто не успел ей ничего рассказать.

Но Марина всё равно узнала. Соседка была женщиной пожилой. Видя состояние Лауры, которая не соображала на похоронах, что происходит, она подошла к Марине и рассказала ей о втором завещании. Ее можно понять: Марина – мать. Разве мать пожелает плохого своему ребенку? Простая женщина не понимала, что в семьях бывают сложности. Видимо, просьбу отца Лауры никому не говорить, кроме самой Лауры, она приняла за горячечный бред больного человека. И не хотела брать грех на душу.

И теперь у Матвея есть только один способ вернуть Лауру: найти второе завещание и распутать этот клубок до конца.

Лаура

Я прилетела в Москву и сразу же поехала к нотариусу. Взяла копию завещания, получила консультацию, а потом поехала к матери. Всё это время Никита был со мной. Матвей, видимо, вылетел другим рейсом. В самолете я его не видела.

До вылета на Кубу Никита оставил машину на стоянке аэропорта. Поэтому сначала он отвез меня домой. Мы наскоро перекусили, выпили кофе и поехали к нотариусу. Потом он отвез меня к маме и увязался было за мной, но я отправила его домой.

– Это семейное дело, – объяснила я.

– Я хочу быть частью семейного дела, принцесса.

– Прошу тебя, Никита, дай мне разобраться в своей жизни. Я сейчас просто не способна думать о чем-то еще, – попросила я.

– Я могу подождать тебя внизу, у дома. А когда ты выйдешь, отвезти домой и просто обнять.

– Спасибо! Знаешь, ты очень хороший друг, – я поцеловала его в щеку и вышла из машины.

– Котёнок, где ты пропадала? – с порога начала заламывать руки Марина. – Я уже начала волноваться и хотела ехать к тебе. Телефон выключен, не звонишь, не приезжаешь.

– Я всё знаю про свою мать Шуру Колесникову, – не здороваясь, заявила я.

Она замерла на миг, в ее глазах мелькнул испуг, но она тут же взяла себя в руки, устало потерла виски и прошептала:

– Господи, какое счастье, что мне больше не нужно притворяться! Пойдем на кухню. Сварю нам кофе.

– Как ты могла мне врать? Зачем ты ее убила? – набросилась я на нее.

– Это твой отец ее убил, а не я! – она выронила коробку с кофейными капсулами.

Они рассыпались по всей кухне. Марина присела на корточки, чтобы собрать их, но плюнула и встала:

– Да чёрт с ними! Гори всё огнем! – она достала из шкафчика другую коробку, взяла оттуда капсулы и засыпала в кофе-машину.

Ее руки так дрожали, что она еле-еле справилась с этой несложной работой.

– Ложь! Я всё вспомнила! Я там была, – заявила я.

– Ты не поняла, что видела, – ответила она, садясь за кухонный стол. – Я так любила Сашу, твоего отца! Он был самым красивым парнем на своем курсе. Я отбила его у всех. Мы поженились. Мой отец включил его в престижную научную программу на Кубе. Туда тогда вливали дикое количество денег и кубинцы, и СССР. Но попасть за бугор было очень сложно. Для простых смертных почти нереально. Там были уникальные разработки и оборудование. Твой отец в свои годы уже был там начальником лаборатории не только благодаря своему таланту, но и связям моего отца. А я… я отпустила его. Знаешь, как тяжело одной? А твоя мать всегда была рядом. Она тоже была блестящим биохимиком. А еще она была блестящей шлюхой.

– Не смей так говорить о ней! – я хлопнула ладонью по столу.

– А как еще можно назвать женщину, которая спала с женатым мужиком? На моем месте любая бы ее возненавидела. Разве не так? – вскинулась она.

– Не так, – не согласилась я. – Они должны были пожениться, а ты изобразила, что беременна, – я встала, подошла к кофе-машине, выключила ее и разлила кофе по чашкам.

Причем автоматически, не думая, налила ей кофе в любимую китайскую чашку: черную с золотыми журавлями. Как бы я на нее не злилась, но такие мелкие привычки сильнее нас.

– На войне все средства хороши, – огрызнулась она. – Я же не знала, что не смогу забеременеть. Твой отец был моим первым мужчиной, представь себе. Это вы сейчас все девственности лишаетесь в старших классах школы. А мы были другие. Мой отец меня вот так держал, – она сжала кулак. – Думала, поженимся и после первой брачной ночи залечу. А когда Саша уехал, как дура считала часы до каждой встречи. Он работал в «ящике» – так в те времена называли закрытые экспериментальные научные центры. Даже со связями моего отца я не могла видеть Сашу, когда мне хотелось. Посещения были сильно ограничены. И вот как-то я прилетела на Кубу, а твоему папе заранее не сказала. Хотела сюрприз сделать. И в первый раз увидела их с Шурой вместе. Они танцевали на побережье, целовались. И она была такая красивая в том чертовом марлевом платье! А я ему халву привезла. Он очень любил советскую подсолнечную халву в такой коричневой промасленной бумаге. На Кубе-то ее нет. И вот стою я, как дура, держу этот пакет с халвой и реву, – она вдруг заплакала. – Прибежала в номер в кампусе. У них там на территории «ящика» было что-то вроде академгородка. И лаборатории, и жилые кампусы тоже. Сижу в этой комнатушке, смотрю на эту халву на столе. А рядом стул стоит. И на нем Сашкин ремень висит. Вот сейчас, думаю, на этом ремне и удавлюсь. Зачем мне жить? Для чего? Вскарабкалась на стул, прицепила его к люстре, второй конец на шею набросила и затянула. Глаза у меня на лоб вылезли, воздуха нет. И самое ужасное, что так писать захотелось, что прямо терпеть невозможно. Вот ужас, думаю. Сейчас меня найдут мертвую с мокрыми трусами. Дернулась изо всех сил, а люстра-то кубинская. У них же внешне всё красиво, а держится на честном слове. Ну я вместе с этой люстрой и рухнула на пол.