Евгения Халь – Сожги венец безбрачия (страница 23)

– Котёнок, будешь кофеек? – мама поцеловала меня в щеку.

– С удовольствием, – я села на диванчик в кухне. – Ночью плохо спала. Мне бы взбодриться.

– Почему, котёнок? – мама обеспокоенно повернулась ко мне, заправив капсулы в кофе-машину.

– Мне Куба снилась. Странно. Правда, мам? Я ведь ее совсем не помню. Интересно: почему?

– Ну ты маленькая была, когда мы уехали, – мама продолжала возиться с кофе-машиной.

Ее голос прозвучал ровно, но по напряженным плечам я поняла, что она насторожена.

Эта Шура Колесникова – ключ ко всему. Если я что-то узнаю о ней, то пойму в чем дело.

– Держи, – мама поставила передо мной чашку капучино.

Достала из холодильника хлеб грубого помола с орехами и злаками, масло, оливки и моцарелу шариками.

– Ешь давай, котёнок.

– Нет, я только кофе, мам, аппетита нет.

– А ты без аппетита, чуть-чуть, – мама забросила в соковыжималку апельсины, выдавила сок и поставила передо мной полный стакан. – Завтрак – главная трапеза. Похудела ты сильно. Не идет тебе. Я всегда за это, но не в твоем случае. Кажешься меньше ростом. Хлипкая какая-то вся. Ешь и пей, – она намазала кусок хлеба маслом, пристроила сверху сыр, положила на тарелку оливки и поставила передо мной.

Мне очень хотелось расспросить ее про Шуру. Вопрос повис на кончике языка. Но задать его я не решилась. Она все равно не скажет правду. Если бы хотела, то сказала бы, откуда платье. Ведь она его явно узнала. Зато я спросила о другом, не менее важном:

– Мам, а где мои детские фото до пяти лет? Ты мне отдала старый альбом, тот в замшевой обложке. Но часть фото осталась у тебя.

– Ты забыла, котёнок? – удивилась мама. – Я же тебе много раз говорила, что мы их потеряли.

– Разве?

– Ну, конечно, моя хорошая! Когда мы вернулись с Кубы, то этой квартиры еще не было. Мы ее позже получили. Твой дедушка нам выбил ведомственное жилье. Мы только поженились, он уехал на Кубу, а я с папой жила. Моя мама ведь очень рано умерла от рака, мне и десяти лет не было. Ну после Кубы мы-то молодые были, хотелось личной жизни. Поэтому поехали жить на дачу к моему папе, твоему дедушке. И там все вещи оставили. Потом когда переезжали в эту квартиру, тебе лет семь было. Вещи мы частями перевозили. Основное всё сразу с собой забрали, а фото оставили на даче. А потом там пожар случился. Не помнишь разве? Соседская дача вспыхнула, и огонь на нашу перекинулся. Всё сгорело, включая фото. Только тот замшевый альбом и остался. Мы его просто сразу с собой захватили. Дедушка после этого и отстраиваться не хотел, ему уже всё равно было. Новую дачу мы на том участке и построили. Это уже я всем командовала. А мой папа и носа туда не казал. Мне тех детских фотографий жалко было. Но времена-то какие были, сама подумай: ни компьютеров, ни смартфонов. Так часть памяти и пропала.

– Да уж, – согласилась я. – Смутные времена были, сложные. Даже не представляю, как вы без гаджетов справлялись. Ладно, спасибо за завтрак. Поеду на работу.

Я хотела обнять ее, а руки буквально свело судорогой. Во мне боролись два ураганных порыва: с одной стороны хотелось устроить истерику, закричать, затопать ногами, заставить ее всё рассказать. С другой, очень хотелось тепла, которое ускользало от меня. Я физически чувствовала, как уходит моя любовь к маме. Как плавится пол, а под ним земля. И страшная змеистая трещина пролегает между нами, ширится, растет и превращается в ледяную пропасть. Еще вчера я плакала о мужчинах, которые меня покидают. А сегодня понимаю, что всё это ерунда по сравнению с тем, что меня покидает мама. И нет больше защищенного тыла. Нет больше ощущения, что всё не так страшно. Ведь можно всегда рассказать маме, посоветоваться с ней. Значит, всё не так плохо. Много ли нам нужно? Нет. Всего лишь чуть-чуть тепла. Но такого, которое никогда не предаст.

По дороге на работу я едва не проехала на красный. Потому что мысли были далеко. Рохля я. Нужно было прямо спросить, в чем дело. Рассказать то, что знаю. Это ведь мама, а не чужой человек. Ну поругались бы. В первый раз, что ли? В конце концов, речь идет о моей жизни. Понимаю, что все родители хотят детям счастья. Но вот давить и заставлять всю жизнь жить так, как хочется моей маме, и называть это родительской любовью – нет уж, увольте! Не понимаю я такой любви. И к своим детям буду относиться по-другому, если они, конечно, будут.

Занятия я вела на автомате. Никита, сидя в первом ряду, всё время улыбался мне. И в этот самый момент я вдруг ясно поняла, что мне нужно. В перерыв сбегала к администрации школы и оформила отпуск за свой счет.

– Дорогие ученики, меня не будет примерно неделю. Ухожу в отпуск. Вам дадут замену, – объявила я в конце занятия.

Собрала свои вещи и вышла из класса.

– Принцесса, ты куда? – Никита догнал меня в коридоре. – Что за срочность? Случилось чего?

– Не случилось. Мне нужно на Кубу, – ответила я.

– Я с тобой.

– Нет, – мы вышли на улицу. – Послушай, Никита, у меня там срочные дела. Мне не до прогулок и прочей романтики. Не обижайся, пожалуйста.

– Ну, значит, будем без романтики. Только хардкор. Решать вопросы – это прям моё. Всю жизнь этим занимаюсь. Давай махнем вместе. Заодно и с языком попрактикуюсь. Сам закажу билеты и гостиницу. У меня там друзья еще со времен спортивной карьеры. Быстрее будет, поверь.

– Ну, хорошо, – согласилась я.

– Значит, давай так: когда выясню с билетами и гостиницей, позвоню.

– Спасибо! Буду ждать.

– Будешь меня ждать? Правда, принцесса? Прям ждать? – его лицо расплылось в широкой улыбке.

Начинается! Видимо, немой укор был написан на моем лице. Потому что Никита опомнился и начал оправдываться:

– А чё я сказал-то? Ну шутканул для разрядки атмосфэры. Всё, держу будку в серьёзе.

Я невольно улыбнулась и села в машину. Это просто удивительно, как ему удается всегда меня рассмешить, даже когда настроение на нуле.

Я поехала на дачу отца. Сама не знаю, что пыталась там найти. Просто среди вещей отца всегда успокаивалась. Едва я закрыла дверь, как в нее постучали. На пороге стояла соседка Мария Ивановна. Она и ее муж много лет живут на соседней даче. Отчество у него было редкое: Николай Поликарпович. В детстве я его не выговаривала и называла Николаем Карповичем. Он смеялся, выпучивал глаза и вытягивал губы дудочкой, становясь похож на рыбу. Иногда они с папой вместе ходили рыбачить. Мама обрабатывать рыбу категорически отказывалась. Папа возился с уловом сам. Мария Ивановна часто помогала ему.

– Ты как, деточка? – Мария Ивановна взяла меня за локоть и участливо заглянула в глаза.

– Нормально, спасибо!

– Пойдем к нам. У меня чаек, пирожки с капустой. Мне поговорить с тобой нужно. Заодно и поешь.

– Так, может, здесь поговорим? У меня тоже чай есть, – предложила я.

– Нельзя, деточка. Там мой муж нас ждет на разговор.

Мы пошли к ним. На веранде был уже накрыт стол к чаю.

– Лаурочка, – Николай Поликарпович поднялся из-за стола и обнял меня за плечи. – Жаль мне батю твоего. Хороший мужик был, правильный, умный. Но с нами, простыми людьми, нос не задирал. На равных держался.

– Пей чай, Лаурочка, и пирожки ешь, – захлопотала вокруг меня Мария Ивановна.

– А о чем поговорить-то хотели? – я надкусила ароматный и пухлый пирожок.

– Так мы с Колей сразу после похорон поговорить хотели. Только ты ничего не слышала и не понимала, – Мария Ивановна положила мне еще несколько пирожков на тарелку.

– Я тогда жене сказал: «Оставь ее! Не видишь, что девочка от горя совсем не в себе?» – подхватил Николай Поликарпович.

– Так мы чего спросить хотели: завещание-то нашлось? – Мария Ивановна подлила мне еще чаю.

– Какое завещание? – не поняла я. – Оно и не терялось. Нам его адвокат огласил.

– Да нет, – всплеснула полными руками Мария Ивановна. – Я про то завещание, что твой папа перед самой смертью написал.

– Где папа завещание написал? В больнице? – переспросила я. – Да, было завещание. Его составлял друг родителей адвокат Генрих Страуме.

– Нет, другое. Не в больнице, а здесь, на вашей даче. Я же маме твоей сказала, чтобы она знала. Дело-то важное. Папа твой ведь прямо перед смертью написал завещание. Мы откуда про это знаем? Он нас с мужем попросил подписать его, как свидетелей. Плохо ему было очень. Я хотела «скорую» вызвать. А папа твой заупрямился. Нет, и всё! Я ничего в этих юридических премудростях не смыслю. Муж тоже. Мы люди простые очень. Поэтому не поняла: а свидетели-то ему зачем? Но папа твой сказал, что по закону, если есть угроза жизни, то нужны два свидетеля, чтобы подписать завещание. Иначе оно будет считаться недействительным. Ну мы и подписали. И он нас сразу выпроводил. Мы домой пошли, а заснуть не можем. Переживаем. Николай не выдержал и в скорую позвонил. Мы оделись, на улицу вышли, к вам во двор пришли, ждем, значит, что медики скажут, – она замолчала, ее глаза наполнились слезами.

– Не успели. Эх! – ее муж с досадой стукнул ладонью по столу. – Опоздала наша скорая. Помер батя твой. Светлая ему память.

– Ничего не понимаю, – у меня даже голова разболелась и я схватилась за виски. – Папа позвонил мне за несколько минут до смерти, но ни о каком завещании не говорил.

– Может, не успел просто, бедный? – заплакала Мария Ивановна.

– Мария, ты сырость-то не разводи, – строго приказал муж. – Важный вопрос выясняем.