Евгения Халь – Девочка (не) Джеймса Бонда (страница 42)

— Так, всё, вытаскиваем страдальца, — Ёптафер зажал в лапищах телефон и набрал номер. — Электроник, давай до дому, до хаты, только осторожнее на заборе. Там, под плющом, колючая проволока. Портки не порви, когда будешь перелазить. А то Стальной ослепит бизнес-партнеров голой задницей.

Стальной приоткрыл дверь фургона. Через несколько минут он увидел Электроника, который спрыгнул с забора вниз и помчался к фургону.

— Мать моя! Как же чешется! — он влетел в фургон и схватился за лицо, пытаясь оторвать силиконовые накладки.

— Не смей! — вскрикнул Одуванчик. — Сейчас вместе с кожей снимешь. Дай я. У меня специальный крем есть, — он выжал жирный белый крем из флакона на бумажный платок и подошёл к нему. — Вот так, осторожненько, плавненько, — приговаривал он, снимая слои силиконовых накладок. — Ну вот скажи мне: почему нельзя за лицом поухаживать? Посмотри на меня! Кожа, как у младенца попка. А у тебя что, жлобина? Как задница макаки! А потому что я яишенку когда жарю — желточек на лицо мажу. Потом салатик режу — огурчик на щечки. Ну это же нетрудно совсем! Если мать-природа не дала, как мне, быть сразу умным и красивым, так нужно же ей помочь!

— Да снимай уже, — простонал Электроник. — Молча снимай! Ты что это всё клеем "Момент" присобачиваешь?

— Хам! — возмутился Одуванчик. — Это же тончайший грим! Поэтому на твою жлобскую морду и не ложится. А если ложится, то потом жжется. Природу не обманешь!

— Давай помогу раздеться, — Стальной начал расстегивать на Электронике рубашку и брюки.

— Ух, мальчики, ну вы и жжёте! — выдохнул Одуванчик. — Можно я между вами полежу, когда вы раздеваетесь? Ух, жара!

— Ты у меня сейчас ляжешь навсегда, — пригрозил ему Ёптафер.

— Да ты всё обещаешь, милая, когда я давно уже готовая, — пропел Одуванчик, снимая последнюю накладку с лица Электроника. — Всё! Сейчас освежающую и заживляющую масочку сделаю, чтобы морда от красноты отошла.

Стальной быстро оделся и собрался уже выйти из фургона.

— Куда? — вдруг басом рявкнул Одуванчик, лопаточкой накладывая цветную глину на покрасневшее лицо Электроника. — А волосы? А одеколон? — он схватил щетку для волос и причесал Стального.

— Забыл про одеколон, — смущенно пробормотал Стальной. — Ты прав.

— И чему вас только учат в этой вашей конторе? — Одуванчик вытащил из серебристого чемоданчика одеколон и опрыскал Стального. — Все Штирлицы валятся на мелочах! Вот одеколон и есть такая мелочь, — он оглядел Стального, поправил на нем пиджак и удовлетворено кивнул: — Иди уже. Пока я за тебя замуж не вышел!

Стальной выпрыгнул из фургона, добежал до бетонного забора, вскарабкался на него и спрыгнул в сад. Вот теперь можно выдохнуть. Всё! Он быстрым шагом направился к дому.

17 глава. Высшее проявление любви

Аня

В Москву я прилетела одна. Рухама проводила меня в аэропорт, но сама осталась в Италии. Ей необходимо было закончить дела.

— С тобой свяжутся в Москве, девочка, — прошептала она, крепко обняв меня напоследок. — Не волнуйся. Просто отдыхай.

— А Стальной не летит? — поинтересовалась я.

— Летит, но другим рейсом. Всё сложно пока. Ну, долгие проводы — лишние слезы. Не прощаюсь, — Рухама шутливо хлопнула меня по попе и быстро пошла к выходу.

— Милая моя, я так волновалась! — бабушка крепко обняла меня и всхлипнула. — Что ж ты не предупредила? Я бы тесто на пирожки поставила бы. Твои любимые, с капустой. Здесь были люди из…

— Я знаю откуда они, бабушка. Давай не будем об этом, — я прижалась лицом к морщинистой, тёплой, родной щеке и мне стало так хорошо, как в детстве.

— Ладно, об этом не будем, — согласилась бабушка. — Я о другом. Как твой этот Железный Феликс?

— Он не мой, ба. И вообще ничей.

Я оглядела нашу маленькую квартирку. Несколько дней назад я уезжала отсюда, полная надежд на счастье. На байке, за спиной любимого мужчины. И на ветру громко хлопали мои крылья. А теперь ничего этого нет. И мужчины нет. И надежды нет. После полета начались будни.

— Чаю? — спросила бабушка.

Я молча кивнула и пошла в свою комнату. Меня встретили учебники, разложенные на столе. Мой маленький мир, который вдруг оказался таким кукольным и ненастоящим. Мои проблемы, обычные для каждой студентки: экзамены, курсовые, зачёты. Черт! Завтра же зачёт. А я совсем забыла. Еще тема скользкая: права человека в международных отношениях. Ага. Видели мы уже и права человека, и международные отношения. Своими глазами видели. Кто вообще пишет эти учебники? Люди, полностью оторванные от темы? Достало их вранье. Но врать на зачёте придется. Повторять эту ерунду, что там написана. Я открыла учебник. Меня душили слезы. Нет, я не буду плакать. Буду продолжать жить, как раньше. До того, как познакомилась со Стальным.

Бабушка вошла в комнату с подносом и поставила его прямо на учебник. Достала из кармана домашнего платья платок и вытерла мне слезы.

— А ну-ка рассказывай! — потребовала она.

— Ба, я не могу.

— Понимаю, что всё рассказать нельзя. Да и меня не интересуют интриги и секреты. Хочу знать, что здесь, — она прикоснулась к моей груди. — Ты мне про твою железяку рассказывай. Это единственное, что меня волнует.

Я горько расплакалась, спрятавшись у нее на груди. А бабушка заплакала вместе со мной.

— А знаешь, что? — я отстранилась от нее, хлюпая носом, — не буду больше никого любить. Вот Сашка за мной бегает, добивается меня, весь мозг проел. С ним и буду. И не важно, что мне на него начхать. Важно, что ему не всё равно.

— Мудро! — сказала бабушка. — Вопрос в том: выдержишь ли ты так?

— Выдержу! — твёрдо сказала я и легла в свою постель. — Ба, спать хочу, просто умираю! Я подремлю немного, а потом поговорим, ладно?

— Спи, моя девочка, — бабушка укрыла меня пушистым пледом и поцеловала в лоб. — А я пока пирожки с капусточкой испеку. Вот проснёшься ты и горяченькие поешь. А потом и полегчает. Пирожки — это лучшее лекарство.

Я проснулась в темноте и спросонья не поняла, который час. По квартире витал упоительный запах пирожков. И только сейчас я поняла, как проголодалась. Рот наполнился слюной. Я вскочила с постели и побежала на кухню.

— Как ты вовремя, — улыбнулась бабушка, доставая из духовки полный противень румяных пирожков. — Целый день проспала, бедная моя. Умаялась? Я сейчас чайку горяченького налью. Ты ешь пока.

Я схватила горячий пирожок и жадно откусила. И в этот момент раздался звонок в дверь.

— Это кто так поздно? На ночь глядя? — обеспокоенно спросила бабушка и перекрестилась. — Что-то в последнее время ночи лихие да неспокойные. Да и дни тоже. Спаси нас, господи!

— Сама открою, ба, — держа пирожок в руках, я прошла к входной двери. — Кто там?

— Рухама. Открывай, девочка.

Я распахнула дверь.

— И чего сидим дома? — с порога поинтересовалась она.

— А где мне еще быть? В генштабе? — огрызнулась я.

— У Стального, — пожала плечами она.

— Добрый вечер, — бабушка вышла на лестничную клетку. — Да вы проходите. У меня чай горячий, пирожки свежие.

— Благодарю вас, — улыбнулась Рухама. — К сожалению, некогда. Я вашу внучку украду на пару минут, — она схватила меня за руку и потащила по лестнице вниз.

Этажом ниже я разозлилась и вырвала свою руку из ее крепкого захвата.

— Рухама, не тащи меня, как куклу! Что тебе нужно? Не хочу я ничего слышать о Стальном. Пойдем к нам, я тебе чаю налью.

— Да наплевать мне на твой чай! — резко ответила она и схватила меня за плечи. — Не уступай! Ты ничего не знаешь! Ты не понимаешь мелкой и детской своей головёнкой, что этот человек для тебя сделал!

— В каком смысле? — растерялась я.

— В прямом, — ответила Рухама. — Это я тебя подложила под Аль-Ваффу. А Стальной не хотел. Он сопротивлялся до последней минуты. И ведь не допустил, чтобы тебя отправили к этому гаду. В первый раз в жизни он пошел против своих же принципов. Себя наизнанку вывернул и изломал. И даже слова тебе не сказал.

— Зачем ты всё это мне говоришь, Рухама? Что я тебе сделала? За что?

— Это не ты. Это моя бабская зависть. Хотела сделать больно Стальному за то, что он когда-то оттолкнул меня. А сделала больно только себе. Думала, что если ему будет плохо так, как мне когда-то, когда он меня выбросил из своей жизни, то меня отпустит. А стало только хуже. Ему хреново, а мне совсем невыносимо. Ты сейчас одевайся, девочка. Я тебя к нему отвезу. Сама. Пусть хоть кому-то в этой чёртовой жизни будет хорошо. Может, и мне тогда полегчает?

— Рухама, я ничего не хочу. Тебя не осуждаю и обиды не держу. Просто не нужны мне эти страсти, любови и прочее. И никому не нужно. Я ему не нужна, понимаешь?

— Вот дура ты малолетняя! Это Стальной тебя не отдал Аль-Ваффе. Я не знаю, как он это сделал, потому что он всё время был на виду. Ни на минуту не отлучался с приема итальянских партнёров. У него железное алиби. Но я точно знаю, что это он. Мое чутье никогда не подводит. И я такая не одна. В нашей профессии без чутья никак. Многие понимают и догадываются. Просто не могут доказать. И если Стальной поставил тебя выше работы, значит ты ему очень нужна.

— Да ничего ты не знаешь! — закричала я. — Он меня оттолкнул! Он меня тупо не хочет, понимаешь, Рухама?

Она отвернулась и прошептала:

— Ой, идиотка малолетняя!

Повернулась ко мне, снова схватила за плечи и начала трясти.

— Ты ничего не знаешь о его жизни. Он любил девушку по имени Яна. Он ею бредил. Ее убили из-за него. И всё, что осталось — это ее силуэт, очерченный мелом на асфальте. Мы все думали, что Стальной никогда не оживёт. Он винил себя и был прав. Из-за его оплошности она погибла. Но там, в Италии, я поняла, что он решил больше не повторять ту же ошибку. Поэтому Аль-Ваффа мертв. И даже если никто ничего не доказал, я всё равно знаю, что это Стальной уберег тебя и пожертвовал всем, что у него есть, чтобы этот подонок Аль-Ваффа к тебе не прикоснулся даже пальцем. Ты моложе, но намного мудрее меня, девочка. Но пойми раз и навсегда: важна только любовь — и больше ничего. Иначе останешься такой, как я, одинокой. Знаешь, как бывает страшно ночами от того, что рядом ни души? И только тени тех, кто когда-то обнимал и целовал, шепчутся по углам. Холодные тени, безмолвные. И слова некому сказать. Ты можешь завести собаку. Ты можешь завести кошку. Но они не спасут от этой страшной тишины. Там, где должен быть любимый мужчина, там пусто. Ничего! Насинг! Нада! И никакие деньги и заслуги этого не заменят. Потому что когда-то один раз в жизни ты испугалась и отступилась от своей любви. Одевайся! Иначе я тебя сейчас за волосы потащу вот так, как есть, в пижаме и тапочках. Не могу я на это всё смотреть. Не нужно клонировать таких, как я. Нас нужно отстреливать, как загнанных лошадей. Чтобы мы не мучились, — она устало опустилась на ступеньку.