Евгения Халь – Девочка (не) Джеймса Бонда (страница 34)

На этой фразе я уже согнулась пополам от смеха.

— И вот мы прилетаем в Москву, его разгримировывают, Стальной собирает всех, кто видел его позор, и стуча кулаком по столу, орет:

— Если хотя бы одна собака женского пола когда-нибудь и где-нибудь упомянет, что из меня сделали гондураса, я вам всем биологический пол поменяю ручным вмешательством! Сам поменяю! Лично! Без наркоза!

— Это шедеврально, — просипела я, задыхаясь от смеха.

— Это профессионально, девочка моя. Просто пойми, что тебе еще повезло с макияжем. Я вот страдаю в колготках. Лучше бы чулки, конечно, но это будет больше похоже на эротический фильм.

— Как я вас понимаю, Рухама! Сама страдаю, — вздохнула я и в очередной раз подтянула треклятые колготки.

А она, оказывается, ничего. Нормальная тётка.

Весь Рим — это сплошные площади. И называются они гордо и поэтично: пьяццо. Мы с Рухамой погуляли по Площади Цветов, наслаждаясь невероятным запахом фруктов.

— Это какой-то кошмар! — Рухама взяла с прилавка веточку кориандра и понюхала. — Даже мне здесь хочется сложить зелень в корзинку, пойти на кухню и что-нибудь приготовить. Хотя я даже яичницу жарить не умею. Ненавижу кулинарию! Но эти итальянцы кого хочешь доведут, — возмутилась она. — Давай-ка быстрее перейдем в одежные магазины. Иначе я стану порядочной женщиной.

Я рассмеялась. Если бы не мужчина, который стоял между нами, наверное, мы могли бы подружиться. С ней было классно. Остроумная, веселая, какая-то очень моложавая не только внешне, но в и душе, она моментально располагала к себе.

Мы несколько часов бродили по одежным магазинам. Я по привычке останавливалась возле ярких футболочек.

— Скромнее, дев0чка моя, скромнее, — Рухама мягко отнимала у меня джинсы и футболки и шептала: —Вот эту юбочку посмотри, примерь эту кофточку, — и снимала с вешалки шмот, очень похожий по стилю на тот, которым снабдил меня Одуванчик.

Я тяжело вздыхала, но не спорила, потому что она сразу объяснила:

— Мы не просто гуляем. Мы уже работаем.

Наконец, нагруженные бумажными сумками, мы зашли в ресторан, чтобы пообедать. В ноздри ударил щекочущий запах восточных специй и жареного на открытом огне мяса.

— Это что шашлычная? — не поняла я.

— Это ливанский ресторан, — Рухама отодвинула стул и села. — Лучший в Риме. Садись, — она отодвинула стул напротив.

Я села. К нам немедленно подлетел официант — яркий брюнет с улыбкой до ушей, и подал меню. Пока Рухама долго и обстоятельно заказывала, подробно расспрашивая его о каждом блюде, я оглядывалась по сторонам. И вдруг заметила мужчину лет пятидесяти, который неотрывно смотрел на меня. При этом на его лице было такое странное выражение: то ли удивление, то ли узнавание. Как будто мы где-то когда-то встречались, и он сейчас пытался вспомнить, где именно. В любом случае, он бы ошибся. Мы никогда не встречались. Потому что я бы его точно запомнила. Высокий, смуглый шатен с голубыми глазами — он был очень похож на светлого араба. Одна бровь рассечена надвое, высокие, далеко выдающиеся скулы на узком лице, и взгляд. Цепкий, внимательный, как рентген. Рядом сидели двое мужчин — типичные итальянцы, оба в черных костюмах.

— Глаза опусти, девочка. Не смотри на него, — прошептала Рухама, отпуская официанта и расправляя салфетку на коленях.

Я послушно опустила глаза.

— Почему он так сверлит меня взглядом? — я отпила воды из стакана.

— Потому что так нужно, — Рухама улыбнулась и перекинула мою косу со спины на плечо.

14 глава. Неистребимая бабская порода

Официант принес огромный поднос, уставленный всевозможными салатами и закусками. Одних баклажанов было пять разновидностей.

— Мясо будет через пять минут, — нараспев произнёс официант и снова ослепительно улыбнулся, в сотый раз протирая стол белоснежной салфеткой.

Я взяла горячую ароматную лепёшку и разломила ее.

— Благослови еду, — Рухама молитвенно сложила руки.

Я повторила жест за ней. Рухама что-то зашептала.

— Я слов не знаю, — едва слышно сказала я. — Может быть, мне таблицу умножения прочитать?

— Ни в коем случае, — прошипела она. — Рядом могут быть люди, умеющие читать по губам. Повторяй за мной. Благослови, Господи Боже, нас и эти дары, которые по благости Твоей вкушать будем, и даруй, чтобы все люди имели хлеб насущный. Просим Тебя через Христа, Господа нашего. Амэн!

Я повторила за ней и попыталась съесть салат с оливками, помидорами и кубиками козьего сыра, щедро политыми густым оливковым маслом и посыпанными какой-то сушеной травкой. Но еда стала колом в горле, потому что мужчина впился взглядом в мое лицо и ни на миг не переставал меня разглядывать.

— Спокойнее, девочка, спокойнее. Не дергайся, — Рухама уткнулась в бокал с водой и зашептала: — Просто встань и сходи в туалет. Закройся в кабинке и отдышись. Будешь проходить мимо него — отвернись. Не смотри ему в глаза ни в коем случае. Арабы воспринимают прямой взгляд, как заигрывание и приглашение. Но ты ведь скромная, поэтому ты его не видишь. Он для тебя не существует.

Я встала и пошла через весь ресторан к туалету, дверь которого виднелась в конце зала возле кухни, из которой все время суетливо выныривали официанты. Честно старалась не смотреть на мужчину. Но, проходя мимо, не удержалась и бросила на него мимолетный взгляд. Он смотрел на меня так, как никогда в жизни не смотрел ни один мужчина. Я бы всё отдала, чтобы на меня так смотрел Кит. Ноги задрожали от волнения. Щеки вспыхнули огнем. Я зашла в туалет, закрылась в кабинке и спокойно посидела минут пять. Стало легче. Как жаль, что нельзя умыться. Сейчас бы холодной водички в лицо плеснуть, но на мне сложный макияж, который уже два раза подправляла Рухама в туалетах магазинов. Я вышла из туалета и снова пошла по залу. Не буду на него смотреть, не буду. Опущу глаза и… в этот момент на меня обрушился шкаф. Я отлетела в сторону и растянулась на полу.

Стальной

Ну вот и всё. Ты был прав, Стальной. Аль-Ваффа сгорел. Матерый волчара на миг забыл, кто он и где находится. Он не отрывал взгляда от Ани. Потому что человеку, не пережившему смерть любимой, многого не нужно. Похожее лицо, точно такая же манера одеваться, католический крестик, как у его Нади, которая ходила в католическую школу. А главное: невинность во взгляде. И вот он уже видит ту, которой давно нет. И верит, что это она. Ты ведь и сам такой же, Стальной. Тебе достаточно было пары фраз, нескольких ужимок, непохожесть Ани на своих сверстников, сочетание интеллигентности и дерзости, робости и внутреннего железного стержня, и вот ты с радостью увидел в Анке Янку. И даже схожесть имен воспринял, как доказательство. Тебе ли не понять Аль-Ваффу?

Аня, следуя указаниям Рухамы, послушно направилась к туалету. Один из телохранителей Аль-Ваффы что-то зашептал ему на ухо, но он продолжал смотреть вслед девочке. Твоей девочке, Стальной. Радуйся, ты победил. Акула не просто заглотила крючок. Акула заглотила весь гарпун целиком до самой задницы. И теперь этот гарпун можно вытащить вместе с кишками. А ты, Стальной, в очередной раз доказал, что равных тебе нет. В этой профессии так точно. Аплодисменты!

Жри свой успех. Запихивай его горстями в луженую глотку. Подавись этим долбаным успехом!

— Ну ты и хитро сделанный, конечно, — раздался в наушнике голос генерала Плетнёва, который лично сидел снаружи в крытом белом фургоне, наблюдая на камерах процесс заглатывания объектом наживки.

Стальной не любил, когда военные физически участвовали в таких тонких операциях. И еще в Москве спорил с Плетнёвым, но генерал настоял на своем.

— Я тебе не квашня пузатая, которая в генштабе по стулу расползается задницей размером с коляску от мотоцикла "Урал". Я — боевой генерал. Звездочки свои в горячих точках выхаркал. Поэтому участвовать в операции буду лично с самого начала и до конца. А то ваши вечно наших задвигают, — сказал, как припечатал, Плетнёв.

— Потому что здесь пока ничего штурмовать не нужно. А когда будет нужно, тогда и подключитесь, — попытался возразить Стальной.

— Это не тебе решать, когда и как, — решительно осадил его Плетнёв. — Наверху дали добро. Так что не греми причиндалами. А то ненароком заржавеют. Ты не во всех местах стальной.

— А ты проверь, — огрызнулся Стальной.

— Уже проверил, — зарычал Плетнёв. — Потому и напоминаю тебе, как в таких случаях говорит наш дорогой президент: "Не надо борзеть, ребята!"

Сейчас восторг Плетнева подействовал на Стального, как ведро помоев, вылитое на голову. Он сжал кулаки. Его девочка, которая смотрела на него влюблёнными глазами, шла сейчас походкой феи по залу. А за ней наблюдал серый волк. В его глазах Стальной ясно видел всё, что будет дальше. Ее хрупкое тело в лапах этой сволочи. Ее глаза, которые в ужасе остекленеют, глядя в последний раз снизу вверх на зверя, который забирает ее жизнь.

Стальной чуял бешеный пульс Аль-Ваффы. Трепещущие в ожидании добычи ноздри. Для любого мужчины высшее наслаждение брать женщину. Амину Аль-Ваффе было этого мало. Он забирал их жизни. В память о Наде — той первой любви, которая не выжила. Его психология была проста: если та самая, единственная, умерла, то и остальные жить не должны. Он не успел взять ее как мужчина. Он не видел тот миг, когда убийца сжал горло его Нади и просто ждал, когда она затихнет, глядя на него расширившимися от ужаса глазами. Аль-Ваффа не смог тогда ее защитить. Он отдал свою девочку чужому мужику. И тот смотрел на нее сверху вниз. Он посмел посмотреть на нее сверху вниз! А такое право было только у Аль-Ваффы. Он должен был приподниматься над ней, глядя на ее красивое лицо, целуя в губы, которые тихо шептали бы его имя: