Евгения Халь – Девочка (не) Джеймса Бонда (страница 11)

5 глава. Разорванный панцирь Стального

Аня

Семейные воскресные обеды всегда были для меня пыткой. Единственный, кто меня понимал — это бабушка. Мы с ней жили отдельно, в ее крошечной квартирке на Арбате, которую когда-то дали ее мужу, моему покойному деду. Отчима бабушка ненавидела всем сердцем. Считала солдафоном, грубияном и дураком.

— Понимаешь, каким нужно быть идиотом, — говорила бабушка моей маме, медленно и аккуратно моя посуду, — чтобы каждое воскресенье собирать своих этих ужасных сослуживцев. Выслушивать в сотый раз их дурацкие плоские анекдоты, терпеть мои шпильки, портить выходной, только чтобы показать всем, что у него якобы образцовая семья! И совершенно неважно, что это благополучие фальшивое и намалевано яркими красками на картоне. В точности, как нарисованный огонь в очаге в каморке Папы Карло!

— Ты не понимаешь, — шипела моя мама, выхватывая из рук бабушки мокрые тарелки, и с такой яростью их натирала, словно хотела проделать в них дыру, — это семейные скрепы, понимаешь? Основа нашей нынешней государственности. Как мой муж может управлять обороной страны, если он даже своей семьей нормально управлять не может? Ты не понимаешь, что его никуда не продвинут? Что таким людям, как его начальство, важно, чтобы всё было под контролем? Что для них карьера начинается в семье, и они внимательно за этой семьей наблюдают?

— Я тебя умоляю! — морщилась бабушка. — Куда его можно продвинуть? Он же работает в департаменте военного имущества. Почетный и коронованный завхоз министерства обороны. У твоего Васятки скрепы могут быть только в анусе.

— Перестань, перестань! — мама швыряла тарелку в сушку и ее глаза наполнялись слезами. — Он — мой муж! Он — отец моих детей, в конце концов!

— Он — отец только одного ребенка, Танюшки, — не сдавалась бабушка. — Бедная девочка, как ей не повезло с генами! Слава богу хоть Анечку обошла стороной эта скорбная доля. Я не понимаю: как можно было после твоего первого мужа выйти замуж за этот кошмар?

Моего отца бабушка обожала и часто о нем рассказывала.

— Анечка, если бы ты его видела, — бабушка закатывала глаза, — красавец был! Высокий, статный, глаза голубые, но с восточной миндалинкой. Волосы темно-русые, прямые, но невероятной густоты! Вроде бы на первый взгляд очень похож на европейца, но миндалевидный разрез глаз и высокие скулы сразу выдавали в нем жителя Ближнего Востока. Ты от него полностью взяла форму глаз и скул. Настоящие ливанские арабы из аристократических семей все светлые и очень породистые. Приехал к нам из Бейрута учиться в военном училище. А как на нем сидела военная форма! А какой он был образованный и милый! Мы поначалу никак не могли выговорить его имя. Да и никто не мог. Его звали Сахид — аль — Алин. И фамилия: Аль-Шамс. Так вот когда он решил остаться здесь и женился на твоей маме, то из уважения к нам всем поменял имя на Владимира, потому что по-нашему Сахид — аль — Алин — это Володя. А фамилия его в переводе означает: солнце. Вот он и взял фамилию Солнцев. Поэтому ты, Аннушка, тоже Солнцева, а не прости меня, господи, Рыкова по отчиму. Достойнейший был человек! Не то, что Васятка, — она бросала презрительный взгляд на отчима. — Прав был Михаил Афанасьевич Булгаков: порода — она всегда чувствуется. И вопросы крови — самые сложные вопросы в мире!

— Этот кошмар, как ты соизволила выразиться, — тут же вмешивалась в разговор мама, — строил дом так, чтобы у тебя в нем была своя отдельная, большая и очень удобная комната на первом этаже, с выходом в сад. Чтобы ты, мама, на лужайке цветочки нюхала! Так ты предпочитаешь ютиться в крошечной квартирке в загазованной Москве, лишь бы не признать, что Вася о тебе забоится.

— Я тебя умоляю! — прижимала руки к груди бабушка, — он о себе заботится. Всё надеется, что я помру, так меня через сад будет удобно выносить. Не дождётся! Я предпочитаю жить в Москве, рядом с народом. Как все пролетарии.

— Мама, что ты несешь? С каких это пор потомственные московские врачи в десятом поколении стали пролетариями?

— С тех самых, как жили на зарплату, не воруя! — воинственно возражала бабушка. — Это откуда у государственного чиновника, пусть даже из минобороны, такие деньги, чтобы отгрохать трехэтажный коттедж в элитном поселке, а? И моя внучка Аннушка со мной согласна. Поэтому и живет со мной в нашей маленькой, но гордой квартире, а не здесь в нахапанных хоромах!

— Ты невыносима! Невыносима! — рыдала мама.

— Да, я невыносима, — соглашалась бабушка, — потому что вы меня не вынесете ногами вперёд через ваш этот сад!

Она победоносно вздёргивала очки на нос. Последнее слово в споре всегда оставалось за ней. Сдаваться она не собиралась. И когда за огромным столом в просторной гостиной собирался весь цвет министерства обороны, она начинала непринужденно, но вполголоса разговаривать со мной на английском, итальянском или французском. Собственно, благодаря бабушке я с детства в совершенстве выучила английский и итальянский. И чуть хуже французский. Просто потому, что не очень его любила.

Но мой отчим, как настоящий военный, тоже не собирался сдаваться. У него не было ни малейших способностей к иностранным языкам. Лет десять подряд он пытался выучить английский. И иногда, расслышав знакомое английское слово, радостно бросался поддержать беседу, выговаривая сложные фразы с таким кошмарным акцентом, что бабушка морщилась, потирала виски и брезгливо цедила сквозь зубы:

— Вассылий, — его имя она почему-то всегда произносила с французским прононсом, — умоляю! Твое произношение, согласно последним инструкциям коммунистической партии перед распадом Советского Союза, оскорбляет мой тонкий слух. Перейди на родную речь, окажи милость!

Отчим багровел, но спорить не решался. Хотя бабушка была маленькая и сухонькая, но в ней было столько решимости, что она спокойно клала на обе лопатки крупного и тяжёлого в костях отчима.

Мне было жаль маму. Поэтому я с отчимом не спорила, но старалась просто как можно меньше с ним общаться. Хотя он и настоял на том, чтобы оплачивать мою учебу в МГУ. МГИМО мы отвергли сразу, еще на стадии отбора. Там слишком пафосно и дорого.

— Аннушка там совсем от обычной жизни оторвется! — восклицала бабушка. — Среди отпрысков богатых и знаменитых. Кроме того, в МГИМО слишком сильная военно-политическая окраска, и студенты и выпускники вольностей себе позволить не могут. Дорога оттуда или в дипломаты, или в разведку. Аннушке не хочется ни того, ни другого. Ее больше привлекает научная работа, но в сфере государственных ведомств. Например, в каком-нибудь центре международных отношений. Или всё же дипломатическая стезя, но открытая, а не тайная.

На карманные расходы я у отчима денег не брала. Подрабатывала хостес-баристой в очень дорогой и крутой школе иностранных языков, которой владели британцы. Эта школа славилась по всему миру. Поэтому платили хорошо и работа была не тяжелой. Нужно было разносить кофе и напитки гостям и преподам, среди которых большинство были иностранцами. И развлекать их непринужденной беседой на иностранных языках. Среди учащихся школы тоже было немало заграничных гостей. В основном, бизнесменов, которые приехали работать в Москве, и пошли учить русский. Так что знание иностранных языков мне очень пригодилось. Я вообще очень любила с детства учить языки, потому что хотела быть стюардессой. Но мама с бабушкой закатили скандал, что без высшего образования сейчас никуда. Поэтому я пошла на международные отношения.

Этот обед не стал исключением из правил. Всё было, как всегда.

Под закуски выпили за сильную власть. Под горячее за то, чтобы власть стала еще сильнее. После мясного поплыли и махнули коронную за то, чтобы власть передавила всех гондурасов. Скука смертная! Хоть бы пережить это поскорее. Сейчас будет десерт, и всё. Можно пойти в свою комнату. Хорошо моей сестре Таньке. Ей всего десять лет, поэтому она может выйти из-за стола, когда ей захочется.

Я облокотилась на спину стула, тоскливо глядя в окно, и вдруг окаменела. По тропинке из красного кирпича шел Стальной.

Вот он поднялся на крыльцо. Сейчас раздастся звонок в дверь. Я вскочила со стула.

— Что с тобой, Аннушка? — шёпотом спросила бабушка по-итальянски. — На тебе лица нет. Ты вся красная!

— Я… ничего… там… ко мне пришли просто. Ба, потом! — я побежала к двери и распахнула ее.

— Добрый вечер, — улыбнулся с порога Стальной. — Вот решил воспользоваться приглашением. Можно войти, Анна Владимировна? Или приглашение было сгоряча и невпопад?

Я хотела ответить неторопливо и с достоинством, но голос предательски дрогнул и я пропищала:

— Что вы, Никита Ильич, приглашение в силе. Пожалуйста! — я отошла от двери и махнула рукой, приглашая его войти.

— Познакомьтесь, это… это… — я пыталась подобрать слово, подходящее под ситуацию.

Ну почему я такая дура? Можно же было сказать, что Кит — мой знакомый. Но вместо этого я просто тупо хлопала ресницами, стоя, как истукан, возле двери.

— Это дядя ее друга Саши, с которым они вместе учатся, — пришёл на помощь Стальной.

Он пошел вокруг стола, пожимая руки и знакомясь. Причем так непринужденно и легко, словно и не был здесь гостем. Я побежала в кухню за столовыми приборами для него. За мной бросилась бабушка.