Евгения Горевалова – Оберег для музыканта. Книга первая: Оберег (страница 15)
Шаги лакированных ботинок гулко отражались от стен. Через широкий коридор то и дело сновали туда-сюда сотрудники обоих полов и всех возрастов. Корнери молчал. С ними все здоровались, иногда бросая вслед любопытные взгляды. Прокурор равнодушно шёл вперёд, словно не замечая внимания. Альвери, наоборот, хотел провалиться сквозь тёмную плитку под этим всеобщим любопытством. Они поднялись по широкой гранитной лестнице на третий этаж и снова пошли по коридору – почти такому же, как на первом этаже, только с паркетом вместо плитки. Здесь на них никто не смотрел. Здоровались, глядя в бумаги, которые были в руках у каждого встреченного. Альвери посмотрел на отца; но тот, погружённый в свои мысли, не замечал этого. Корнери равнодушно проплыл мимо тяжёлой металлической двери с табличкой «Главный королевский обвинитель» и вошёл в следующий кабинет; дверь была распахнута, и Альвери не мог видеть, что написано на табличке и есть ли она вообще. Юноше показалось на мгновение, что он снова попал в школу: здесь свободно помещалось около пятнадцати столов, а между ними сновали туда-сюда совсем молодые люди, в том числе его ровесники. Правда, на каждом столе возвышались горы бумаг, а все вокруг были по-взрослому серьёзными, чего в школе никогда не было. Только один стол возле стены оставался свободным.
Работа не собиралась останавливаться даже при виде главного королевского обвинителя. Сотрудники только расступались, когда он проходил мимо них. Корнери остановился рядом со столом, за которым перебирал бумаги смуглый мужчина. Тонкие подвижные черты лица совсем не шли к массивному корпусу: он выглядел как игрушечный пупс, которому из озорства приделали голову куклы. Корнери произнёс:
– У меня для вас помощник, господин Мевéрце.
По лицу Меверце пробежала рябь досады, которая тут же оформилась в подобие вежливой улыбки, и он ответил:
– Очень рад, господин прокурор.
Корнери кивнул и скрылся за дверью. Меверце указал Альвери на свободный стол и передал часть бумаг. До самого вечера Альвери копировал и печатал документы. Он сам не заметил, как перетаскал к себе почти половину увесистых папок господина Меверце. Теперь стол Альвери мало чем отличался от остальных в комнате.
К концу рабочего дня кабинет начал пустеть. Первыми испарились все стажёры, и людей стало в два раза меньше. Только костюм Альвери одиноко синел на фоне чёрных форменных сюртуков секретарей. Один за другим они тоже собирались и уходили. Альвери ловил на себе выжидающие взгляды Меверце, но продолжал сосредоточенно разбирать бумаги. Секретарь шумно вздыхал, как будто надеялся сдуть помощника.
Наконец в кабинете остались они двое и блёклая женщина неопределённого возраста в толстых очках. На фоне чёрного сюртука её полупрозрачная кожа казалась совсем тусклой. Альвери подумал, что если бы все секретари не разошлись, он бы даже её не заметил. В кабинет заглянул Корнери. Меверце захлопнул папку, которую только открыл, и выразительно посмотрел на своего помощника. Альвери тут же перестал стучать по клавишам и поднялся из-за компьютера. Прокурор неожиданно обратился к женщине, которая продолжала увлечённо печатать:
– Госпожа Лавóри, время…
Она повернула толстые очки в сторону двери, как будто удивилась, что здесь есть выход. Прошелестела сухими тонкими губами: «Да-да, сейчас». Меверце уже проскользнул в коридор мимо Корнери. Альвери подошёл к отцу. Тот убедился, что госпожа Лавори отвлеклась от документов, и направился к лестнице.
Корнери подошёл к машине, облокотился о её глянцевый чёрный бок и закурил. Альвери сел на переднее сиденье и откинулся на спинку кресла. Наконец Корнери тоже сел в машину, захлопнул дверцу и флегматично произнёс:
– Её дочь на два года старше тебя.
Женщину из отдела кадров уже снесло из памяти Альвери лавиной документов, и после этих слов он вздрогнул. Корнери звёл мотор и продолжал.
– Стажируется здесь, в бухгалтерии. Тебе туда, к счастью, не нужно. Но на всякий случай не общайся ни с кем из стажёров. Понял? – Альвери кивнул. – О делах, не связанных с работой, не говори ни с кем из конторы. Обо мне – тем более. Не обсуждай никого ни с кем.
– Хорошо.
Альвери нервно потёр руки о синие швы брюк. Корнери равнодушно следил за дорогой и больше не говорил о работе. Однообразный асфальт плыл перед глазами Альвери, как нескончаемый поток бумаг.
***
Вельна выскочила из своей белой машины и побежала к кофейне, в высокие окна которой стучал летний ливень. На пороге она застыла, зажмурилась и с наслаждением вдохнула аромат. Затем принялась внимательно осматривать вместительный зал с круглыми столиками, пока за одним из них не увидела маэстро. Он глядел прямо на неё из дальнего конца зала. Уголки губ Вельны приподнялись сами собой, и она двинулась к нему.
– Маэстро!
Господин Фарвальце отодвинул полупустую чашку и, слегка приподнявшись, кивнул Вельне:
– Добрый вечер. Мы с вами так давно не виделись. По правде сказать, я удивлён…
Он поёрзал в кресле. Вельна опустилась напротив в такое же бежевое кресло с округлой спинкой, и уголки её губ при этом поползли вниз.
– Мне очень надо поговорить с вами, – она хрустнула костяшками пальцев.
– О чём же?
Вельна тихо ответила:
– Об Альвери…
Маэстро нахмурился и постучал по краю стола так, словно старался наиграть мелодию на невидимых клавишах. Он посмотрел на ливень за окном и произнёс:
– По правде сказать, все эти четыре года я думал, что больше не услышу о нём… Но эта встреча – приятный сюрприз.
Вельна увидела в глазах маэстро жадное любопытство и начала воодушевлённо:
– Я бы не решилась вас беспокоить, но это очень важно. Муж меня не хочет слушать, – маэстро при упоминании прокурора язвительно усмехнулся; Вельна замялась. – Да и сам Альвери, по правде сказать, тоже… Но мне кажется, он совершает ужасную ошибку!
– В самом деле? – Маэстро заметно удивился, но Вельна продолжала, ничего не заметив.
– Да! Он хочет поступать на юриста.
– Что ж, при таком отце это не удивительно…
– Нет, маэстро! Я уверена, что это неправильно. Он стал гораздо усидчивее за последние годы, да и сообразительности ему никогда было не занимать, он мог бы стать успешным на этом поприще, но… – Она провела рукой по краю стола, словно стирая невидимое пятно. – Он не выглядит счастливым. Понимаете? Я имею в виду… Он всегда с такой радостью бежал играть! Я очень хорошо это помню. Я не могла ошибиться или перепутать! И вдруг всё закончилось. Как будто он и не хотел никогда играть. Муж делает вид, что так и надо, а я не могу! Понимаете? Мне кажется иногда, что я схожу с ума! Он даже со мной перестал играть. Садился иногда после того злополучного экзамена, но как будто из вежливости. Да и это за несколько месяцев окончательно прошло. Но ведь он не мог притворяться, что ему нравится музыка, пока был маленьким! Дети – они же такие искренние! У них на лице всегда всё написано. А тут… Муж говорит, это оттого, что он нуждался в моём внимании, пока рос. Но этого не может быть! Ведь не может? – Она наконец замолчала и посмотрела на маэстро, ища поддержки.
– Ну… – Маэстро старательно избегал её взгляда. Он потёр одну сухую морщинистую руку другой и сказал: – Сложно сказать наверняка. Честно вам скажу, я не знаток детей…
– Но ведь у него так хорошо получалось! Вы сами говорили, мой сын талантлив! – Она добавила – тихо и неуверенно: – Не могли же мы оба ошибаться?
– Ну что вы, Вельна… – Он вздохнул и неловко похлопал её по руке, которая лежала на столе. – Он, конечно, может и любил играть… – Губы Вельны дрогнули. Маэстро быстро исправился: – То есть я хотел сказать… он безусловно любил играть, у него даже получалось. И хорошо. Но послушайте… ведь сейчас, как вы сами сказали, это не вызывает у него такого восторга? Я правильно понял?
Вельна убрала руку со стола, покачала головой и тихо сказала:
– Он совсем не играет больше. Я надеялась, что, может, если бы вы поговорили с ним…
– Я… – Маэстро сосредоточенно изучал узоры дождя на стекле, словно в них были подходящие слова. – Знаете, он ведь никогда ко мне особо не прислушивался. Даже когда был моим учеником. По правде сказать, не уверен, что в этом будет какой-то толк… Вот если бы он продолжил играть. Ну или сам захотел бы поговорить со мной. А так, я боюсь, он даже слушать не станет. Тем более если он так усердно готовится стать юристом, как вы говорите…
– Что ж… – Вельна попыталась изобразить улыбку, но её губы расползлись как рот ребёнка, который вот-вот заплачет. – Значит, вы не хотите мне помочь?
Она встала из-за стола. Маэстро отвернулся от окна и словно опомнился.
– Я бы и рад! Но поймите меня правильно! Я даже не представляю, что я могу ему сказать! Заверить его, что он талантлив? Отговорить его поступать? Тем более на юриста… – При этих словах он сжался, будто кто-то невидимый за плечом Вельны погрозил ему. – Но вдруг я только всё испорчу! Может, именно юриспруденция – его призвание. Мы же не можем знать наверняка. Тем более он сам уже отказался от музыки. Это не могло случиться просто так. Те, кто чувствуют внутренний зов, не могут от него отказаться легко и без последствий.
Вельна посматривала на дверь во время этой тирады, но на последних словах прислушалась и переспросила: