Евгения Ермакова – Имя на обложке: Людмила (страница 3)

Её легко было оставить на бабушку, не заметить, не сравнить. С ней – было проще. Не раздражала. Не вызывала ревности.

Иногда Люда даже говорила Гале: «Ты у меня хоть не такая важная, как старшая. Спокойнее ты. Послушная».

А Тоне: «Всё тебе надо! Всё ты говоришь, ты знаешь! На тебя глянешь – сразу упрёк в глазах».

– Мам, я ничего не говорю, – шептала Тоня.

– Вот и молчи.

Соседи говорили: «Повезло тебе, Люда. Роман – мужик! Домой – цветы, к дочкам – душа».

– Да-да, повезло, – улыбалась Люда.

А внутри – раздражение, вина и что-то похожее на страх. Потому что она не знала, что с этим делать. Она не знала, как быть хорошей матерью. Не знала, как не ревновать к собственному ребёнку.

А Роман…

Он верил. Что Люда справится. Что это просто усталость. Что время расставит всё по местам.

Он ошибался.

Люда так и не научилась любить Тоню. Потому что в ней видела то, что сама не смогла вырастить в себе. Слишком правильная. Слишком сильная. И каждый раз, глядя на неё, Люда словно слышала: «Ты – плохая. А она – нет.»

И поэтому искала изъяны. Давила. Придиралась. Потому что не могла простить дочери того, что та – не стала похожа на мать.

Мать не должна сравнивать себя с дочерью.

Но Люда – именно это и делала. Всю жизнь.

ЧАСТЬ II – ПЕРЕЛОМ

За окном лил дождь – тонкий, вязкий, будто кто-то поливал небо из дырявого ведра. Стук капель по подоконнику был единственным звуком в доме, кроме часов, отмеряющих поздний вечер.

Тоня сидела на подушке у окна. Платье домашнее, застиранное. Волосы растрёпаны. В руках – кукла с оторванной рукой. Гале – три. Она давно спит. А Тоня ждёт.

– Мама, а папа скоро придёт? – спросила она в который раз.

Люда, стоя у плиты, махнула рукой, даже не повернувшись: «Сейчас придёт. Иди поспи».

Но Тоня не ушла. Она чувствовала. Где-то внутри. Маленьким детским нутром, что что-то не так.

Время шло. За окном темнело. Улица пустела. Капли били по стеклу всё чаще, будто сердце мира стучало сильнее, громче. Роман всегда приходил в 19:00. Сейчас почти 22:00.

– Мама, папа точно придёт?

– Перестань. Он, может, зашёл к кому. Или дождь.

– А если он… потерялся?

Люда повернулась – раздражённая, уставшая.

– Да не потерялся он, Господи. Чего ты к стенке прижалась?

– Мне страшно, – прошептала Тоня.

Но мама не обняла. Не села рядом. Не сказала: «Я тоже волнуюсь». Просто отвернулась. Закурила.

Ночь была медленной и долгой, как будто растягивалась нарочно.

Часы на стене щёлкали слишком громко – щёлк, щёлк, словно каждый раз предупреждали: «ещё нет», «ещё рано», «ещё не конец». Занавески дрожали от сквозняка. За окном дождь всё не заканчивался – сыпался с неба без эмоций, как чужое равнодушие.

Тоня заснула на диване, прижав к себе куклу, но дёргалась, вздрагивала, иногда вскрикивала тихо. Галя, малютка, всхлипывала во сне – что-то снилось, но даже сны в ту ночь были тяжёлыми, мутными, как под водой.

А Люда сидела. Курила. Ходила от окна к окну. Заглядывала в телефонную книжку. Закрывала. Открывала. Подносила трубку к уху и опускала обратно. Она не хотела волноваться, но в груди всё равно гудело – как будто кто-то невидимый качал маятник, и с каждой секундой становилось страшнее.

«Может, пошёл выпить. Может, зашёл к кому. Может… Да что угодно может. Мужчина. Он придёт.»

Но не приходил.

И время не шло. Оно стояло, как вода в стакане, который никто не пьёт. Мир замер. Даже дождь за окном перестал казаться настоящим – будто просто фон, декорация к чему-то, что вот-вот случится.

А потом – звонок в дверь. Резкий. Один. Как удар в сердце. Люда не пошла сразу. Посмотрела на часы. 00:47. Подошла. Открыла. На пороге – двое. Один знакомый. Валера, с завода. Лицо серое, как стены подъезда. Второй – в форме. Уставший, промокший, с блокнотом в руках.

Они не смотрели в глаза. И не плакали. Говорили коротко, по очереди, словно перекладывая ответственность за слова.

– Роман Петрович… обнаружен… в подворотне.

– Грабёж.

– Удар по голове.

– Не выжил.

Люда не закричала. Не упала. Не разрыдалась. Она просто отступила на шаг назад. Прошла мимо них. На кухню. Села на табурет. Вытащила сигарету. Щёлкнула зажигалкой. Молча.

Пока пламя дрожало – её лицо оставалось спокойным. Слишком спокойным. А потом, в тусклом свете лампочки, выпустив первый клуб дыма, она сказала:

– Ну вот и всё.

Тоня стояла в дверях. Тихая. Низкорослая, в пижаме с медвежатами, с одной сбившейся косичкой. Она слышала. Всё.

– Роман Петрович… обнаружен…

– …в подворотне.

– …не выжил.

Она не закричала. Не бросилась к матери. Не позвала бабушку. Просто попятилась назад. Села на пол, у стены, в коридоре, где было темно и холодно. Обняла куклу. И замолчала.

В голове всё замерло. А потом, как вода, прорвавшая плотину, пришли воспоминания – яркие, простые, тёплые. Всё, что было с папой.

Он катал её на качелях – высоко, почти до облаков. Говорил: «Ты у меня как птица. Только не улетай далеко».

Он покупал сладкую вату на базаре и говорил: «Только маме не скажем, ладно? Иначе скажет, что зубы испортишь».

Он укладывал её спать, накрывая одеялом, целовал в лоб, шептал: «Спи, мышонок. Я тут. Я рядом».

Он обещал, что в пятницу после работы принесёт ей мороженое в рожке, «самое вкусное».

Она выбрала клубничное. Сказала – будет ждать.

Он пообещал.

Он не пришёл.

Он умер.

И всё. Мир стал другим. Без запаха отцовской рубашки. Без сильных рук, которые поднимали её, когда она спотыкалась. Без голоса, который говорил: "Не бойся, папа рядом." Без папы.

Слёзы не текли. Голос не звал. Она просто сидела. Дышала коротко, часто. Куклу прижимала к груди, как будто могла спрятаться за неё от этой страшной новой жизни. И внутри – что-то сломалось. Что-то замолчало. Навсегда.

В день похорон не было солнца. Даже небо не хотело ничего говорить. Мелкий дождь впитывался в землю, как будто сама земля плакала за тех, кто не успел сказать последнее слово.

Толпа – родственники, знакомые, соседи – стояли плотно, в чёрном. Шептались. Кто-то жалел. Кто-то осуждал. Но все смотрели на Люду. А она – не плакала. Стояла, слегка отстранённая, сигарета зажатая в пальцах. На лице – тупая усталость и что-то похожее на нетерпение, как будто хотела, чтобы всё это поскорее закончилось.

Тоня стояла чуть в стороне. В пальто на размер больше, в вязаной шапке, которую связала бабушка. Рядом – никого. Она не держала чью-то руку. Не всхлипывала вслух. Просто стояла, глядя на гроб, в котором лежал её отец. Тот, кто клал её на плечи, когда ноги уставали. Тот, кто обещал мороженое.

Рядом бегала Галя – ей было три, и она не понимала, почему все грустные. Она дергала бабушку за подол, искала глазами маму.