Евгения Чепенко – Вера в сказке про любовь (страница 2)
Я закрыла дверь и направилась на кухню, проверить действия объекта. Объект спокойно дремал на диване. Я пожала плечами и задумалась о планах на воскресенье.
Я глубокомысленно созерцала лысину Рудольфа Альбертовича и остервенело грызла нижнюю губу.
— Доченька, а как дела на работе? — попробовала разрядить обстановку мама.
— Нормально. — Голос слегка сорвался на визг при ответе, отчего Альбертович, и без того напряженно сидящий напротив, подпрыгнул.
Мама протянула руку и успокаивающе что-то там под столом лысому погладила. Я понадеялась, что ладонь или, на крайняк, коленку. Лысому помогло не очень, дергаться меньше он не стал.
— Как Карина?
— Хорошо.
В комнате вновь воцарилась гнетущая тишина.
Когда родители развелись, а отец вновь женился, я, несомненно, желала маме счастья, тем более что с развода минул не один год, но к реальности оказалась не готова. Мамино счастье походило на немую бритую каланчу, откликающуюся на имя Рудольф. Мама рядом с ним казалась тоненькой, хрупкой и невесомой. Вот так размахнется своими граблищами ведь и поломает ненароком родительницу.
Я продолжила сосредоточенно, а главное, молча изучать Альбертовича, Альбертович в свою очередь изучал столешницу. В принципе, это знакомство ничем существенно не отличалось от моего знакомства с мачехой три года назад. Она точно так же готова была начать дергать глазом и подпрыгивала при каждом резком звуке. В дальнейшем тетка оказалась ничего так, правда, с единственным существенным недостатком: взрослой и чертовски незамужней сукой-дочерью. Я в сравнении с той барышней — прелесть. Папа, по глазам видела, последний год начал призадумываться о вторичном разводе. Последняя мысль натолкнула меня на новый уточняющий вопрос:
— Дети есть?
На этот раз подпрыгнули оба: и маман, и бритый.
— Есть, — выдавила родительница.
— Сын, — уточнил Рудольф.
— Это хорошо, — плотоядно улыбнулась я, чем спровоцировала дальнейшее умалчивание стратегической информации со стороны потенциального отчима.
Не так он меня понял, да и бог бы с ним. Я, конечно, женщина здоровая и по мужской ласке фанатею все еще, но чистая квартира и возможность делать что хочу и как хочу, не оглядываясь ни на кого вокруг, уже перевешивает чашу тоскливого одиночества, делая одиночество не таким тоскливым.
— Может, еще чаёчку? — попробовала разгладить измятую скатерть первичного знакомства мама.
Мы с Рудольфом одновременно оглядели наши все еще наполовину полные чашки и согласно кивнули. Видимо, оба порешив на том, что порой стакан все же наполовину пуст, а не наполовину полон. Маман радостным галопом, почирикивая, словно освободившаяся из плена птичка, поскакала на кухню, звеня нашими чашечками. Альбертович подождал, пока она скроется за поворотом, и уставился на меня уже далеко не безобидным взглядом.
— Вера, — начал проникновенным шепотом он.
Я заулыбалась и уставилась на него горящими в предвкушении боя глазами. Острые ощущения — это всегда интересно. Альбертович Рудольф осекся и прищурился. В мгновение оценив ситуацию, я поводила бровями вверх вниз, чем спровоцировала ожидаемый смешок с его стороны. Очевидно ж, что передо мной далеко не тюфяк и не слабак, как показалось вначале. Мужик сильный, с таким лучше дружить, раз он решил мамку окучить.
— А квартира на две трети моя, — без предисловий прошипела я.
— А она мне не нужна, — точно так же ответствовал бритый. — У меня своя.
— А тортику принести? — закричала с кухни мама.
— Да! — получилось у нас с Рудольфом одновременно.
— Пенсионер? — задала я новый наводящий вопрос.
— Трудоголик.
— Зарплата?
— Регулярно, — не растерялся дяденька, окончательно меня покорив.
— Вредные привычки? — я расслабленно откинулась на спинку дивана, демонстрируя тотальное благодушие.
— Доху… Полно.
Поправка вышла очаровательнейшей.
— А вот и чаёк, — запричитала мама, несясь с подносом с кухни так, словно собиралась выиграть соревнования по международному домохозяйскому биатлону.
Видимо, наше с Рудольфом перешептывание не производило впечатления мирного диалога. Напрасно. Мы подружились.
— Мам, торт чудесный, как обычно, — закинула я дров в прогорающий костер материнской нежности.
Родительница заулыбалась и почему-то потянулась обнимать что-то у Альбертовича под столом. Нет бы дочку обнять, а она части тела мужика чужого. Я улыбнулась матери в ответ и запихнула в рот кусочек растолстина побольше, чтоб жевалось подольше. Говорить расхотелось вообще. Хотелось завалиться на свою одинокую девичью кровать, потискать ободранного, протестующего, стремящегося к весенне-летнему загулу Пофига и похлюпать под «Аватар», завывая вместе с Леоной «I see you».
— Ну что, — многообещающе произнес лысый. — Завтра вечерком познакомлю со Светом.
Я непонимающе уставилась на великого инноватора и только мгновение спустя сообразила, что Свет — это имя. Назвал дяденька сына, ничего не скажешь. Такой же лысый бугай? Или в маму пошел? Вот, кстати… Я открыла рот и вовремя его закрыла. Все же нетактично спрашивать, где мама Света, мало ли, какую рану могу зацепить. Тоже не дело.
— Как у него на работе? Повышение дали? — заинтересовалась родительница чужим ребенком, отчего родной ребенок получил незабываемый прилив обиды и забил себе в рот кусок торта еще больших размеров, нежели предыдущий.
Рудольф увлеченно понаблюдал за процессом, сочтя его, очевидно, чем-то сродни фокуса, и обернулся к возлюбленной.
— Да, все отлично.
— Они с сыном программисты, — гордо произнесла мама, глядя мне в глаза.
— М-м-м, — протянула псевдовосхищенно я. Круть.
— Я слышал, Вер, вы писатель? — поддержал светскую беседу Альбертович.
— Угум-гум, — кивнула «писатель».
— Романы про любовь пишет. Библиотекарь. — Не добавила родительница дочери крутости в глазах чужого дяди.
Впрочем, если верить выражению глаз дяди, он это все уже слышал не один раз и даже выучил названия пары-тройки творений.
— Я прочитал «Библиотекарь для темного демона. Крещение любовью». Неплохо.
От неожиданности я открыла рот и вытаращилась на смертника. Он правда любовный роман прочел? Никто ж из родных-близких не читал. Зачем он это так со мной? Там же секс есть… Мне как-то резко поплохело.
— А вторую книгу не начинал еще? — заинтересовалась мама.
— Времени пока не было, но купил.
Я икнула. Организм испытал острый недостаток текилы в крови. Или виски. Лучше виски. Спас меня от жесточайшей пытки телефон Альбертовича, потребовавший немедленного внимания к звонящему. Ухватив удачу за хвост, я бегом собрала манатки, распрощалась с влюбленной парой и ретировалась домой, подальше от своей писательской славы.
…
— И ты что?
— Сбежала, — повторила я недовольно Карине.
Подруга шумно выдохнула в трубку, то ли смех ее разбирал, то ли душил кашель — черт разберет.
— Готовься, Верунчик. Будет ржачно. Он вокруг сына бетонный забор возведет, особенно после той пикантной сцены в парке под деревом.
— Ой, я-а-а, — простонала я, закрыв глаза ладонью.
К состоянию «поплохело», так и не покинувшему мое грешное тело, добавилось «померла со стыда». Вспоминать, что там мог вычитать мамкин ухажер, из жалости к себе самой не стала, и надо же было додуматься мне по приходу позвонить за утешением Карине.
— Да, ладно, хорошая сцена. Подробная.
— Молчи, — предупредила я следующий краткий и точный эпитет в адрес своих излияний. — Вот если б это ты написала, а прочитала мама Жоржа…
— Не пугай, у меня сердце слабое, — пробормотала подруга, сдерживая смех.
— Ха-ха.
— Серьезно, — перешла на нормальный диалог Карина. — Тебе не все ли равно, что там прочел и чего не прочел родительский хахаль? На святую деву ты не похожа, монашкой не представлялась, на великую культурную ценность не претендуешь. Любовный роман, он и в Африке любовный роман, в какую фольгу его ни оберни. Регенты, англичане, шейхи, опекуны, полицейские, эльфы, пираты, вампиры — один хрен, сюжет не меняется. Есть она, есть он и есть тыдыщ, то бишь любовь. Женщинам ж антураж — для эстетики восприятия, главным всегда и везде остается пресловутый Тыдыщ. У кого-то Тыдыщ целомудренный и чистый, как роса поутру, у кого-то стерильный, как наволочка в больнице, бывает грязный коврик у порога, или симбиоз Камасутры со справочником по анатомии. Еще медленный эстонский Ты-ы-ы-ыдыщ, когда трехтомник венчает первый скромный поцелуй. И не забудь сверхзвуковой Тыдыщ, когда в четвертом абзаце первой главы его естество входит в…
— Ты увлеклась, — перебила я Карину.