Евгения Чепенко – Боксер, Пашка, я и космический отщепенец (страница 16)

Я взглянула в серьезные большие глаза своего мальчика и мягко улыбнулась. Он несколько раз моргнул, прогоняя слезы. Я пошевелила рукой, сжала тонкие пальчики и закрыла глаза. Он в безопасности, а это главное. Об остальном думать не хотелось. Я вновь провалилась в небытье.

Второе пробуждение ознаменовалось странным видением. В комнатке царил полумрак. Сквозь приопущенные веки увидела ребенка, свернувшегося калачиком в огромном прозрачном кресле в обнимку с Машей. У ног сынки спал Адольф. Сердце защемило от боли, тоски и страха. Из глаз покатились слезы. Кто-то осторожно стер их с щек. Я взглянула вверх и уперлась в ночные глаза капитана, украшенные темными впалыми синяками усталости. Он нахмурился и что-то прошуршал.

- Что? - хриплым шепотом выдавила я. Сейчас слово вполне получилось. Он осторожно стер еще одну слезинку, скатившуюся из правого глаза. Почему-то там их всегда было больше. Еще меня посетила мысль, что в присутствии этого мужчины я реву уже во второй раз.

- Прости, - прошептал он.

- За что? - чуть менее внятно пошевелила губами я.

Он снова пошелестел нечто длинное и невнятное. Тяжело вздохнула.

- Сишати? - я вздрогнула, услышав своего сына.

- Шишисукэру, - пропел капитан.

- Аноши, шашусэи?

Я с какими-то дикими эмоциями слушала, как мой цветик щебечет на инопланетном.

- С ней все хорошо. Кашанэ каноше.

- Что это значит? - на душе воцарилась светлая радость. Мой ребенок пока еще мой.

- Потом расскажу.

- Я запомню.

- Спи, рэшока.

- Это я тоже запомню.

- Хорошо, - капитан улыбнулся и обернулся ко мне. - Ты тоже спи.

Я взглянула еще раз в ласковые карие глаза и погрузилась в спасительную дрему.

12. Вопрос - ответ

Третье пробуждение состоялось утром (хотя, что вполне вероятно, мне только казалось, и на Земле давно уже горел день, а может и вечер). Врач крутился вокруг капсулы, в которой я благополучно пролежала неизвестное пока количество часов, и постоянно что-то набирал, ощупывал, поправлял. Пашка спал все в том же кресле у входа, только ни Маши, ни Адольфа видно не было. Воспользовавшись моментом, ну и по большей части просто от нечего делать, я стала изучать высокого сиросэкай.

Смуглый, немного кривоногий, с неплохо развитой мускулатурой, глубоко посаженные, светящиеся незаурядным умом, некоей юношеской обреченностью и упрямством глаза, впалые щеки, ранние морщинки на высоком лбу, немного вьющиеся непослушные черные волосы. На вид парню можно было дать и восемнадцать, и двадцать пять.

- Кагараши, сколько, - я запнулась, глубоко вдохнула и продолжила, - тебе лет?

Он смерил меня суровым взглядом. Промолчал. Мне стало неловко за свой вопрос. Ведь просто по-матерински жаль мальчишку. Только разве такое объяснишь? Взрослые ребята остро реагируют на подобную жалость. Передо мной без всяких сомнений стоял именно мальчишка, повидавший в жизни немало обид и несправедливости, но все же мальчишка.

- Знаешь, - прошептала я. - Мы с Пашкой, когда кухню искали, открывали Машей все двери подряд. У тебя в комнате портрет висел. Ты и мужчина такой пожилой с добрыми глазами.

Плечи парня напряглись. Я кожей ощутила пляшущие по его душе искорки негодования. Еще бы. Мы, низшие, вмешиваемся в его жизнь. Погоди хороший, не кипятись. Поговори со мной.

- И? - наконец, равнодушно выдал он. В душе я благодарно улыбнулась.

- У вас с ним глаза похожи очень и носы одинаковые.

Кагараши порывисто отвернулся, присел, скрывшись из поля моего зрения. Я с печалью подумала о своей несостоятельности психолога-натуралиста.

- Это мой отец, - коротко бросил откуда из-под капсулы врач. Затем еще мгновение спустя добавил. - Он очень хороший. Он - один из тринадцати мудрых.

- А кто такие мудрые? - ухватилась я за соломинку. Речь получалась медленной, но язык уже неплохо слушался хозяйку.

- Мудрые править народом воды.

- Ого, - только и смогла выдать я.

- Да. Это очень почетно. Это заслуживать только истинный сиросэкай.

- Скучаешь, - без вопросительных интонаций, прокомментировала я. - И он, наверняка, скучает. Я без Пашки не могу. Я за него жизнь отдам.

Кагараши выпрямился и хмуро, но уже без обычного превосходства или недавней злости взглянул мне в лицо.

- Паша смелый. Ты - правильная мать.

То ли от полученной эмоциональной и физической травмы, то ли от лекарств, если конечно они в моем организме водились, а может и от простых слов парня губы затряслись, я шмыгнула носом и снова заревела.

Чувствую, команда сейчас бы с удовольствием взглянула в это, ставшее таким растерянным и молодым, юношеское лицо. Кагараши испуганно заметался по медблоку в поисках не знаю чего. Женская истерика явно не входила в список его профессиональных навыков, или он просто раньше с ней не сталкивался.

- Ты не переживай. Сейчас пройдет. Это от потрясения.

Врач склонился надо мной и нахмурился. Мне в голову ударила дурацкая мысль и, не утруждая себя осмыслением ее верности, я приступила к исполнению. Вытянула руки с прикрепленными к ним разноцветными проводками из капсулы, взяла парня за плечи и притянула к себе. Удивительно, но он не сопротивлялся.

- Вы чем-то с Пашкой похожи, - я устало выдохнула в его притихшую макушку. - У тебя тоже внутри стальной стержень, и он скорее сломается, чем согнется, только каждая попытка сломать закаляет его и делает тверже.

Я не знала, понял меня Кагараши или нет, да это было и не важно. Его руки вдруг обвили мою шею.

Так и обнимали мы друг друга. Я - в горизонтальном положении, он - в вертикальном. Этот мягкий жест немного напоминал те взаимоотношения, что связывали нас с сынкой. В груди стало тепло, на душе спокойно. Плакать больше не хотелось.

- Он скучать, я с ним говорить совсем недавно, но я не сказать ему, что тоже скучать, - пробубнил Кагараши. Мне пришлось напрячься, чтобы расслышать это признание.

- Он знает, - уверенно кивнула я головой.

Парень оторвался от меня и выпрямился во весь свой немаленький рост.

- Откуда знать?

- Он ведь родитель. А родитель всегда знает, что ребенок скучает. И потом, он же мудрый. Конечно, он знает. Но говорить почаще не помешает, - поспешно исправилась я.

Дверь медблока открылась и внутрь влетел счастливый Шуаи.

- Сишати разрешил навестить. Ты - наш счастливый зверек! Ты не представляешь, как я тебе благодарен и лично от себя, и лично от своей семьи! Столько месяцев поиска и вдруг: на тебе!

- Чего? - не поняла я.

Кагараши прошелестел что-то Шуаи и вышел в коридор, на прощанье улыбнувшись мне. Я тоже послала ему одну из своих материнских улыбок. Хороший мальчик. Немножко несчастный, но все обязательно наладится. Пашка продолжал мирно посапывать в кресле, откинувшись назад.

- Так чего там про благодарности? - обратилась я к удивленному поведением врача Шуаи. Он снова повернулся ко мне со счастливой улыбкой.

- Ты умница. Мы думали, все. Не докажем существование яда, так ты ж возьми и начни умирать прямо на нужной растительности!

- Какая я молодец! А кто были те желтые упыри?

- Что значит "упыри"?

- Живые трупы.

- А у низших встречаются такие особи? Или это форма заболевания? В архивах академии ничего такого не было.

Эдак мы надолго зависнем.

- Не важно, так кто те желтые?

Шуаи замялся.

- Это не ко мне. Это в ведении капитана, что рассказывать, а что нет. Он придет, ты его расспроси.

Я устало изучала виноватое лицо подчиненного. Он явно ненамеренно с порога начал извиняться. Похоже, что он, вообще, не в курсе, что в данном вопросе капитан был пока молчалив як рыба карп.

- Тогда скажи, как перевести, - я на секунду задумалась, вспоминая точно слово, - "рэшока"?

Брови Шуаи недоверчиво поднялись.