Евгения Бурдина – Иди туда не знаю куда (страница 1)
Евгения Бурдина
Иди туда не знаю куда
Пролог
Девушка стояла по колено в прозрачной воде. Волны накатывали и возвращались в глубь. Чувствуя, как Дажьбог окутывает ее золотым коконом. Невесомые пряди покрывали ее слой за слоем. Она знала, что сейчас Керженец шептал, щекоча кожу, отправляя мурашки по всему телу, чтобы помочь принять эту силу, опутывающую ее и дающую свободу одновременно.
Солнечные лучи скользили по водной не спокойной глади. Девушка начала двигаться вместе со светом, который ее обволакивал. Она почувствовала мужские руки, сжалась, начала сопротивляться.
“Расслабься. От тебя не просят, не требуют, не ждут. Тебе дают. Ты не жертва, не спасительница, не найдёныш. Ты дочь славного рода, тебя привела сюда дорога, которую прокладывали твои предки. Они складывали ее словами, шагами, поступками. Они выбирали камни, обтесывали, вбивали клинья. Они создавали историю каждой минутой и каждым вздохом.”
Мужское тело обняло ее крепче и потянуло на себя. Она наконец расслабилась. Это был танец, всего лишь танец. Танец – это игра. Я делаю шаг к тебе на встречу, ты делаешь шаг ко мне на встречу.
“Это жизнь. Ты думаешь, что за жизнь нужно сражаться. Но жизнь – это движение воды, которая идёт навстречу неведомому, отказываясь от битвы. Ключ бьет из-под земли. Ручеек прокладывает свой путь по лугу, щенком тычась в кочки. Река подхватывает его и стремится слиться с подругами. Море ждет у устья реки. Океан создает эту планету живой. Жизнь – это ритм, а не удар, шаг, а не забег. И ты не должна делать ничего больше и ничего меньше, чем делать вдох за выдохом. Вдох-выдох и больше ничего.”
Солнечные нити касались ее лица, шеи, тыкались в подбородок, пах, ключицы, колени. Она сама напоминала себе веретено, вокруг которого свит золотой невесомый кокон.
Мужские руки раскачивали ее, мягко управляя плечами, нажимали на ладони, притягивали, заставляли двигаться в ладу с мягкой мелодией, изгибающей ее тело. Её развернули, медленно закрутили вокруг своей оси.
“Отдайся потоку. Сдаваясь, ты становишься частью окружающего. Ты не предаешь себя, ты не прогибаешься под структуру, не путай смешные человечьи правила с этим миром, где всё естественно вытекает из всего. Ты – часть этого мира. Мы – часть тебя. Ты – одна из нас. Мы – часть твоего сознания.”
Мелодия журчала ручейком. Мужское тело прижималось и отдалялось, девушка расслаблялась, становясь частью потока, частью мелодии, частью общего ритма движения.
“Позволь напитать тебя. Позволь поделиться с тобой моей силой, истинное, без примеси тяжб, невзгод, горечи. Бери всё, что тебе необходимо, чтобы жить”.
Девушка чувствовала касание мужских ладоней, их жар, который проникал под ее кожу, будто оставляя следы там, где ладони касались ее тела, тянули к себе, отталкивали в ритме с музыкой. А затем утянули на дно.
За день до
Керженец тек спокойно, пришептывая и бормоча про себя, скорее всего проклятия. Так по крайней мере казалось девушке на берегу. Яна сидела на берегу, слушала лес, смотрела на любимую реку с берега и думала, думала, думала.
Она чувствовала, что что-то подкрадывается к сердцу, что-то важное, требующее внимания и действий. В городе легко было сбросить это нечто и отвести глаза в сторону. В лесу так никогда не выходило, поэтому именно в лес Яна отправлялась каждые майские праздники. В лес каждый август, в лес – каждые выходные, как только выпадал снег.
В лес, в лес, в лес.
Кто-то тащил ее, тянул, медленно, неумолимо. Яна всегда чувствовала себя маленькой щучкой в такие моменты, которую отец ловко подсаживал много раз на ее глазах – рыбешкой, которая вроде может сопротивляться и перекусить треклятую леску, но зацепиться не получается.
В некоторые года она сопротивлялась и уезжала на море. В Крым, дальше от темных Керженских лесов, дальше от глухих изб, немо раззевающих пасти окон. Дальше, дальше от этих сосен, которые сейчас глядели на нее сверху вниз.
В Крыму ее обнимали первоцветы. Ластились как щенки к ладоням, там она взбиралась, скользила по глине, вбирала в себя соленый морской воздух. Её бултыхало от этого, будто тряпку в тазу, смывало сумрак города, мыслемешалку рабочих чатов, сомнения, разочарования. Ослабевала и леска.
В Турции она будто пьянела от запахов, от солнца, ее будто пропекало и отсекало от притяжения.
В любом городе ее обнимал кокон города, который нашептывал свои истории, и леска будто истончалась, ссыхалась, переставала тянуть, а только иногда больно колола где-то в районе солнечного сплетения.
Яна возвращалась домой, в Нижний Новгород.
Затем на каждом созвоне, на каждой встрече, на каждой автобусной остановке, на любой прогулке в городе, как только она возвращалась в Нижний, она чувствовала, как леска натягивалась – вначале проклёвываясь будто лук по весне, острыми зелеными точками. Затем вытягиваясь и направляясь, как стрелка магнита, если бы магнит знал, где находится Керженец, а не север.
И Яна сдавалась. Сдавалась, писала любезным друзьям, которые не заморачивались и ездили на любую интересную реку, как только сходил снег. Ездили каждые выходные, возили туристов, ездили сами, пока снег снова не падал на землю.
А в прошлом году ездили и зимой, зазвав и Яну.
– Керженец зимой? – удивилась она.
– Есть и другие реки, – услышала она обычную шутку. – Нет, конечно.
Над преданностью Яны Керженцу шутки ходили уже несколько лет. Тогда они отправились на Ключик – тоненький ручеек, мурлыкающий, как котёнок. Снежные шапки на кустах по краям ручейка радовали Яну, заставляли фотографировать и на телефон, и на фотоаппарат, когда телефон сел. Красивая была поездка. Тоненькие кинжалы после нее тоже притупились, леска ослабла. Яна почувствовала свободу, но и ощущение лески не пропало до конца.
Она и сама подшучивала над своей привязанностью к Керженцу. Особенно когда друзья год назад покатили сюда, а она – будто лосось против течения на нерест – в Стамбул. Ухмылки друзей на фото раздражали, она почти плакала, глядя на родной берег, сидя в аэропорту в ожидании самолета.
Даже Витька покачал головой и сказал “Это твои демоны, борись с ними сама, я поеду на Керженец” и укатил в самые холодные майские праздники, где они просыпались под снегом, не снимали шапок весь поход. Только морж-Костик стойко остался верен купанию в майские тогда. Остальные крутили пальцем у виска и топили походную баню каждый день.
Девушка грелась на море и с тоской ждала фотографий каждое утро, полных улыбок друзей и снега. К снегу она была равнодушна, хотя холод не любила. Но Керженец с фотографий с укором смотрел на нее и качал головой.
“Бросай, бросай, бросай” – шептал кто-то угрюмый, бестелесный, злой от ее выбора, кто-то, кто надеялся, что она, будто мама дяди Фёдора, бросит оплаченный номер, встанет на водные лыжи и вынырнет на Керженском берегу.
Она измучилась год назад, три дня без сил провалявшись на лежаке, не зайди ни разу в море, лениво плавая в бассейне.
И вот она здесь. Леска в груди ослабла, растворилась в воздухе, грудь легко ходила, вбирая запахи родного мира.
Земля, листва, сосны, запах костра, речная вода, что-то цветочное носилась мимо, не будучи пойманным. Влага и свежесть опьяняли. Яна легла на спину. Её даже слегка качало, будто она уже лежала на рафте, щурясь, но поглядывая на небо. Она была на своём месте. Ничто не кололо в груди, ничто не тянуло, не звало, не манило.
От нее никто сейчас ничего не ждал, не просил, не требовал, не тянул. Место силы в буквальном смысле.
Хотя Яна задумалась: она здесь сейчас получала силу, потому что у нее перестали утекать силы на борьбу с этой леской? Или действительно она здесь получала подпитку?
Ребята готовили обед. Ветер нежно касался лица. Не нужно было спешить, проверять, контролировать, общаться, говорить, учитывать чьи-то планы и особенности. И никакой лески, натягивающей солнечное сплетение и колющее, если Яна сопротивлялась. Иногда Яна так уставала бороться, что хотела обсудить эту свою особенность, хотя бы с Витькой или может быть, сходить к психологу. Но каждый раз, открывая рот, чувствовала такое сильное беспокойство, что не могла сформулировать, что на самом деле с ней происходит.
– Да здравствует свобода, – прошептала Яна. Три дня свободы. Глаза закрылись. Земля начала шептать что-то нежное, напоминая о чем-то теплом, детском, полузабытом… Яна провалилась в мягкую перину дремоты.
– С добрым утром, любимая, милая… – любимый баритон нежно вывел ее из дремы. Витька поглаживал ее плечи, мягко выводя из сна.
– Вы приготовили уху? – улыбаясь, спросила девушка.
– Коська приготовил уху, – улыбнулся и поправил Витька.
Коська действительно не готовил, он вёл кулинарное шоу. В ограниченных условиях, где большей частью зрителей выступали благодарные березы, россыпь ромашек и посмеивающиеся друзья, Костик проявлял незаурядный талант шеф-повара, соблазнителя и фаната природы.
– Главный секрет – рыбу трех видов закладывают тремя порциями. Конечно, в идеале нам был тут был нужен настоящий туристический котелок, желательно чугунный. Но я без обид к забывчивым друзьям использую ведро, это слегка ставит великолепную бесподобную уху на один уровень с обычным супом. Но, возможно, именно этот момент поможет увидеть нам истинное превосходство ухи как блюда перед любым другим…