Евгения Бергер – Тобой расцвеченная жизнь (страница 35)

А потом я слышу взволнованный голос его матери, и та обхватывает меня за плечи:

— Девочка моя, что происходит? — В этот момент она, должно быть, глядит на своего сына, так как следующий вопрос обращен к нему: — Это ты довел девочку до слез? Что ты натворил, право слово?

— Я ничего не сделал... вроде как, — начинает оправдываться Килиан. — Сам не понимаю, что случилось.

— Все вы так говорите, — произносит Кристина Нортхофф, оттягивая меня от сына и увлекая в сторону дома. — Идем, Ева, идем, милая, — приговаривает она при этом, — сейчас заварим ромашковый чай с имбирем, и все твои беды как рукой снимет. Можешь мне поверить!

Я послушно следую за ней, опускаюсь на предложенный стул и слышу, как она шикает на мужа, появившегося было на пороге кухни. Тот уходит и больше не появляется...

У нас девочкины посиделки. Мы пьем чай в уютном молчании, перемежающимся отстраненными рассказами Кристины о ее детище, цветочном оазисе во дворе: о готовых вот-вот распуститься хризантемах, о кустах сирени и жасмина, о море разноцветных водосборов, которые любы ей с особенной силой... Под эти ее рассказы я почти успокаиваюсь и с ужасом думаю о скорой встрече с Патриком, могущей вновь потревожить это краткое равновесие, с таким трудом мной достигнутое. И тогда фрау Нортхофф предлагает:

— Я постелю тебе в гостевой комнате, согласна? Если хочешь кому-то позвонить, — прибавляет она с осторожностью, — можешь сделать это с домашнего телефона.

Я молча киваю и, конечно же, никуда не звоню, так что ее догадка о нашей с Патриком ссоре только укрепляется... Но мне все равно — я просто рада возможности оттянуть нашу с ним встречу и последующее объяснение.

Позволяю ей застелить мне постель и пожелать спокойной ночи, а потом без сил падаю на пахнущую лавандой подушку и, почти засыпая, осознаю: а ведь Килиан, действительно, пахнет свежими мандаринами и... морским бризом.

Каролина была права...

С той же мыслью я и просыпаюсь на рассвете. То есть почти с той же мыслью: теперь я корю себя за слезы на груди Килиана и жутко стыжусь вчерашней истерики.

Пусть я и не рассказала, что стало ее причиной, однако тут не нужно особого ума, чтобы догадаться — теперь все знают, что у нас с Патриком не все ладно. А это лишнее...

Выскальзываю из кровати и решаюсь сбежать из этого гостеприимного дома, не прощаясь. Благо, все еще спят... Все, кроме Карины, как выясняется: я сталкиваюсь с ней в плетеном кресле на крыльце дома — она кутается в теплую шаль и смолит сигарету. Не знала, что она курит...

— Уходишь? — меланхолично произносит она, выпуская сизое кольцо дыма. Я гляжу на нее почти завороженно и молчу. — Что ж, я передам остальным твои наилучшие пожелания, — добавляет она, так и не дождавшись моего ответа. А, может, она его в принципе не ждала... — Твой велосипед там, за домом. Килиан его починил... — она указывает рукой в нужном направлении, и я также молча следую по ее указке.

Уже стоя у калитки с велосипедом в руках, я, наконец, открываю рот и просто произношу:

— Спасибо, что не бросила меня на дороге.

Карина пожимает плечами:

— Килиан бы мне подобного не простил, — и снова затягивается сигаретой.

Я думаю о ее словах всю первую половину дороги домой, вторая — полнится мыслями о встрече с Патриком и последующем объяснении. В том, что оно последует, даже сомневаться не приходится... Особенно после моего ночного отсутствия. Именно потому я вхожу в дом с тяжелым сердцем: оно как булыжник, завернутый в подарочную упаковку, — шуршит при каждом прикосновении. И звук этот — вздохи, которые я не в силах сдержать.

— Ева? — Патрик встречает меня на пороге, помятый и... нет, трезвый. Я даже выдыхаю от облегчения... Хотя какое мне дело: это его жизнь. — Где ты была? Я собирался звонить в полицию.

Хочется разозлиться на него, но теперь уже не получается: если разлюбил — я никому навязываться не собираюсь.

— Не позвонил? — спрашиваю просто, и вижу недоумение в его глазах.

— В чем дело, Ева? — снова интересуется он. — Мне позвонила Кристина Нортхофф, сказала, ты ночуешь у них. Почему сама не позвонила и почему вообще не ночевала дома? — И снова: — У нас все хорошо?

— Это ты мне скажи, — отвечаю дрогнувшим голосом. — Это ты, а не я ссылаешься на несуществующую работу, а потом сидишь в кафе со старой знакомой, довольно мило беседуя. Разве не так?

Вина в глазах Патрика буквально бьет меня под дых — она красноречивее любых слов. Сдержаться не удается: слезы снова повисают на ресницах, и я смахиваю их ладонью. Нет-нет, только не снова... только не опять.

— Так и знал, что стоило рассказать раньше, — сетует Патрик, качая головой. — Просто я как бы и сам был в шоке, а потом приехали твои родные... — Он порывается ко мне и заглядывает в глаза. — Все несколько иначе, чем ты думаешь, — говорит он с виноватой полуулыбкой. — Эта женщина...

— Рената Мельсбах, — подсказываю я.

Патрик снова качает головой.

— Мне стоило догадаться, что в нашем городке такие новости быстро разносятся. — Он стирает слезы с моей щеки и подводит к дивану: — Да, ее зовут Ренатой Мельсбах, мы когда-то вместе учились... — Мы садимся друг подле друга, и Патрик стискивает мои руки. — Когда-то мы даже встречались, — признается он мне. — Ей тогда было не больше восемнадцати, и мы довольно скоро расстались. Из-за их переезда. — Он замолкает, должно быть, припоминая события далекого прошлого.

И я не выдерживаю: я должна знать, к чему он ведет.

— Но теперь она вернулась... — заполняю возникшую паузу своими словами. — Зачем, Патрик? Зачем она снова в Виндсбахе?

Тот подрывается с места и делает несколько быстрых шагов по комнате: правда бурлит в нем подобно вулкану, но произнести ее вслух оказывается ох как непросто. И я понимаю почему, ровно через секунду...

— Она вернулась, чтобы познакомить меня с сыном, — выдает Патрик на одном дыхании.

21 глава

У Патрика есть сын...

У Патрика есть сын от Ренаты Мельсбах, подруги детства...

У Патрика есть сын от женщины со слабым сердцем, которая боится умереть во время операции и оставить сына сиротой.

Все это я узнаю буквально за час до звонка в дверь, оповещающего о ее визите. Я все еще слишком оглушена услышанной новостью, однако встаю и иду открывать... Патрик, как мне кажется, в еще худшем состоянии, чем я сама. Наверное, это действительно шок: узнать, что где-то, независимо от тебя, рос твой собственный тринадцатилетний ребенок, и ты ничего об этом не знал.

Мельком бросаю взгляд в зеркало и поражаюсь бледности своего лица — по крайней мере, следов слез не видно.

— Здравствуйте, Ева.

— Рената. — Я отхожу, впуская женщину в дом, и только теперь замечаю высокого парнишку, стоящего за ее спиной. Темноволосый, с карими до черноты глазами, он совсем не кажется мне похожим на Патрика, к тому же волком глядит из-под ниспадающей челки — я даже немного пугаюсь. Как самого этого взгляда в частности, так и общего вида в целом. На нем черные джинсы с черной же футболкой, а железные набивки на бутсах такие же острые, как и его взгляд.

Не очень похоже, что он рад предстоящему знакомству с отцом...

Пока я его рассматриваю, Патрик тоже появляется в коридоре, и я слышу напряженный голос Ренаты, приветствующий его. Потом она указывает на подростка и произносит:

— Это Лукас, твой сын.

И вот они стоят друг напротив друга и ни один не решается сделать шаг к сближению. В конце концов первой не выдерживает именно Рената: она подталкивает сына вперед и говорит:

— Может быть, уже пожмете друг другу руки. Этого было бы достаточно для начала...

Парнишка закусывает губу, нехотя, но повинуясь — Патрик встряхивает его ладонь, выпуская ее с такой стремительностью, словно та опалила ему пальцы.

Еще одна секунда тревожной неловкости, а потом я предлагаю пройти в гостиную. На часах восемь утра — через полчаса мне нужно быть на работе... Не представляю, зачем Патрик устроил все это именно сейчас, и с трудом сдерживаю удивление, когда слышу слова гостьи:

— Спасибо, что позволили нам пожить в квартирке над гаражом. В городе у нас никого не осталось, а жить в гостинице было бы слишком дорого.

— Она все равно пустует, — отвечает Патрик, не глядя на меня. Понимает, что принял решение, не посоветовавшись со мной... Еще вчера во время свидания в кафе, а теперь, если и сожалеет, отступать уже некуда.

— Надеюсь, вы не против? — спрашивает меня женщина. — Я вовсе не хочу доставлять вам неудобство.

Я вымучиваю полуулыбку.

— Квартирка действительно пустует — почему бы вам в ней не поселиться. Сейчас принесу ключи, — выхожу из комнаты и расслабляю перекошенные мышцы лица. Не думала, что это будет так тяжело... Начинаю копаться в выдвижном ящичке гардероба, когда в коридоре раздаются шаги, и за спиной возникает темная фигура Лукаса Мельбаха. Я даже вздрагиваю от неожиданности...

— Похоже, мы с тобой оба жертвы этого маленького семейного воссоединения, — произносит он, косясь на меня одним глазом. — Товарищи по несчастью, так сказать. — И, забирая из моих рук ключи, заключает: — Пойду занесу наши вещички. Бывай, подруга!

Подруга?! Гляжу ему вслед полными невысказанного удивления глазами. Не уверена, что мы с ним подружимся. Как-то и не особо хочется, если честно.

— Лукас пошел занести вещи, — сообщаю Патрику с Ренатой, возвращаясь в комнату. И добавляю: — Вы меня простите, но мне пора на работу.