Евгения Бергер – Тобой расцвеченная жизнь (страница 34)

— Прости, милая.

— Вы не виноваты. — Выхожу на улицу и ощущаю солоноватый вкус слез на губах... И чего, спрашивается, я реву? Это дикая реакция на слова Клары не понятна даже мне самой, и я повторяю, как прежде своим родным:

У меня все хорошо...

Я люблю Патрика, а Патрик любит меня.

Скоро мы поженимся!

Эта мантра лейтмотивом отыгрывается на подкорке моего головного мозга всю дорогу до дома.

У меня все хорошо (?)...

Я люблю Патрика, а Патрик любит меня (?)...

Скоро мы поженимся (?)...

Так, главное не позволить беспочвенным подозрениям отравить наши с ним отношения; я не какая-то там безмозглая дурочка, чтобы поверить первым же наветам пусть даже надежного человека.

Я должна увидеть ЭТО своими глазами — и точка.

Дом встречает меня безмолвием пустых комнат — залажу с ногами в большое, мягкое кресло и принимаюсь ждать Патрика. Свет не включаю — словно в засаде сижу — и вздрагиваю, когда сотовый оживает веселой мелодией.

Патрик.

На часах восемь вечера, а его все нет. О чем он хочет мне сообщить? Что могло заставить его задержаться так долго? Неужели другая женщина... Не могу в это поверить и боюсь этого одновременно.

— Ева, ты дома? — слышу его голос в телефонной трубке. — Тут такое дело... я малость задержусь. Надеюсь, ты не будешь против? Линус все равно решил заночевать у Колей. Прости, что не сообщил раньше...

С трудом отзываюсь обычным:

— Хорошо. — Потом кладу сотовый в карман и спускаю ноги на пол: где, Клара сказала, она видела Патрика с этой самой как ее там, Ренатой Мельсбах... В кафе «Шваб», кажется. Вот сейчас и проверим, так ли он занят, как говорит!

Натягиваю куртку и сажусь на велосипед: двадцать минут — и все встанет на свои места.

Наверное, стоило бы для начала поехать в мастерскую, вот только если Патрика там нет — Коли могут заподозрить неладное. Незачем им волноваться по пустякам... Им и так хватило неприятностей на годы вперед.

Итак, я кручу педали и вскоре уже вижу ярко освященные окна нужного мне заведения; чувствую себя скверно, словно вздорная девчонка, решившая подсмотреть за своим блудливым парнем. Все это абсолютно неправильно... и так больно.

А потом становится еще больнее: я вижу Патрика, сидящего рядом с миловидной женщиной примерно одного с ним возраста, улыбающейся и веселой, — такой, какой я сама в последнее время почти не бываю. Стискиваю руль велосипеда и медленно отступаю в тень, страшась быть замеченной... Почти не дышу.

Патрик и другая женщина.

Патрик, другая женщина и его ложь.

Как справиться с этим? Как теперь быть?

Я почти не помню, как вскакиваю в седло и несусь с такой дикой скоростью, что почти готова перегнать скоростное авто, — хочу выветрить образ этих двоих из своей головы. Однако в какой-то момент велосипед подскакивает подо мной, и проколотая шина заставляет меня сначала сбросить скорость, а потом и вовсе остановиться.

— Вот же ж... — в сердцах кричу я, ударяя ногой по ни в чем неповинному колесу. Слезы стекают по моему носу и капают прямо на асфальт... Только теперь я понимаю, что нахожусь в незнакомой мне части города и понятия не умею, куда мне следует идти.

Да и не хочется никуда идти...

Хочется умереть — вот так взять и умереть от разбитого сердца, как в книжках о том пишут.

Сажусь на бордюр и опускаю голову на сложенные руки.

Что мне теперь делать? Что?

И вот когда лужица из моих слез разрастается до размеров маленького озера, я ощущаю легкое прикосновение к плечу:

— Ева, это ты?

Девушка с глазами цвета корицы с жалостью глядит в мое зареванное лицо, и я узнаю в ней Корину, сестру Килиана.

— Я, — отзываюсь на ее вопрос, и, как бы объясняя свои слезы, присовокупляю: — Шину вот проколола.

Она пару секунд глядит то на меня, то на мой небрежно брошенный велосипед, а потом говорит:

— Вставай. Наш дом недалеко — я попрошу брата помочь тебе с велосипедом.

— Килиана? — почти с ужасом уточняю я, как будто бы и сама не знаю, что другого брата у девушки попросту нет.

И она отвечает вопросом на вопрос:

— Ты имеешь что-то против него? Он как раз дома, готовится к экзаменам.

Килиана я хочу видеть еще меньше, чем Патрика... Особенно в этом зареванном состоянии. С красным носом и синяками под глазами. Нет-нет, следует отговориться от его помощи любым способом, и я заявляю:

— Патрик подъедет с минуты на минуту. Не стоит и волноваться... — Потом вытаскиваю телефон, вроде как проверяя сообщение от него, и повторяю: — Он уже в пути. Спасибо за беспокойство!

Карина, совершенно неубежденная, как мне кажется, моей бездарной игрой, молча удаляется в сторону дома, а я, почти уж было переставшая лить слезы, снова смаргиваю непокорную влагу и, подхватив велосипед, спешу в противоположном направлении.

Через несколько метров я едва не врезаюсь в распахнувшуюся передо мной дверцу калитки и слышу знакомый голос:

— Проходи во двор, сейчас посмотрим, что можно сделать с твоим транспортным средством.

В руках Килиана я вижу телефон, и понимаю, что Карина шла не домой — из дома, и, верно, позвонила ему, рассказав о моем бедственном положении.

Стыд и облегчение настигают меня одновременно: прикрываю глаза и мечтаю оказаться за тридевять земель от этого места.

20 глава

— Я же сказала, меня заберет Патрик, — повторяю свою ложь Карине, и Килиан пожимает плечами:

— Тогда скажи ему, где тебя искать. — Как будто бы вызов мне бросает... И так как я продолжаю бездействовать, добавляет: — Давай посмотрю, что с твоим колесом, думаю, просто пробита шина. Эта можно в два счета исправить!

Я позволяю ему забрать велосипед, и только с опаской интересуюсь:

— Твои родители дома?

— Будут, часа через два. А что, боишься?

Вместо ответа присаживаюсь на стул и обхватываю себя руками: не думаю, что мое предательство по отношению к их сыну могло сделать их моими поклонниками... Припоминаю, как сидела за их столом, пользуясь гостеприимством, мной полностью незаслуженным, и теперь не нахожу в себе сил свидеться с ними снова.

— Я отрываю тебя от подготовки к экзаменам, — некстати замечаю я после длительного молчания. — От меня всегда одни неприятности. Для тебя уж точно... Прости.

Килиан бросает на меня взгляд мимоходом и продолжает возиться с колесом.

— Хочешь правду? — спрашивает он, и я невольно сжимаюсь, не в силах перебороть эту детскую реакцию на его возможное признание. Какое — боюсь даже представить. И Килиан улыбается: — Мне чертовски надоело прозябать над учебниками, — говорит он, — так что я даже рад возможности отлынить от учебы без вреда для собственной совести. Да и перед мамой будет чем оправдаться... — И добавляет: — Расслабься уже. Я тебя вот о чем хотел спросить: Каролина, вроде как, твоя сестра... Не знаешь, есть ли у нее парень?

— Есть ли парень у Каролины? — повторяю в недоумении. И сглатываю: — Нет, насколько я знаю. — Потом интересуюсь: — Так что там с велосипедом?

Что это ему взбрело в голову, расспрашивать меня о Каролине... Неужели, действительно, увлекся ей? Узнай она только об этом, прыгала бы до потолка. Впрочем, я ее просвещать не собираюсь... Пусть и не надеется.

А Килиан снова спрашивает:

— Сколько ей лет? Восемнадцать по любому есть, я полагаю.

— Да, ей восемнадцать, — отвечаю с неожиданным раздражением. — Исполнилось в августе, если тебе интересно. Школу она, правда, еще не закончила, однако недавно получила водительские права. Голубой цвет предпочитает любому другому, съедает тонну батончиков «Баунти» в год и очень любит парней на мотоциклах. Что-то еще или ты уже наконец-то ответишь на мой вопрос про велосипед? — все это я выдаю скороговоркой, почти срывающимся на крик голосом, и чувствую, как истерика накрывает меня с головой.

Слезы в очередной раз опаляют глаза, жгучие, подобно серной кислоте, и я бросаюсь к своему велосипеду, чтобы сбежать... Как можно дальше. На край света. Навсегда!

— Ева, — слышу испуганный голос парня, — ты чего? Я просто спросил... я не думал... — Велосипед он, однако, не отпускает, и я дергаю его в тщетной надежде на успех, продолжая захлебываться слезами. — В конце концов, я выпускаю руль и закрываю лицо руками — через мгновение Килиан привлекает меня к себе. Очень осторожно, подобно гранате с выдернутой чекой... Неловко гладит по спине и все повторяет: — Ты прости, если я тебя чем-то обидел... Я и не думал... Просто решил спросить, вот и все. Ева, прости, пожалуйста...

Мне так хочется сказать, что его вины здесь нет, что это все мои собственные «тараканы», но даже этого я не могу: зубы словно спаяны между собой, а язык весит целую тонну. И от собственного бессилия объяснить хотя бы это, мне становится еще горше: да что ж я за никчемный человек такой, в самом деле. От меня никакого толку! Наверное, мне и в самом деле не стоило появляться на свет... Всем — и в первую очередь мне самой — было бы намного легче. И мама, и Гартенроуты, и Патрик — всем бы жилось проще без меня.

Ненавижу эти мысли, но они часть меня самой, и с этим уже ничего не поделать... Вновь и вновь всхлипываю и захожусь в непонятных для парня рыданиях, не в силах оторвать лицо от его рубашки: так, в кольце его теплых рук, страдать намного приятнее, чем в полном одиночестве.