Евгения Бергер – Тобой расцвеченная жизнь (страница 24)

А еще у него были грустные глаза... Большие грустные глаза, опушенные длинными ресницами! Мне даже было его чуточку жаль...

Интересно, он все еще жив, этот грустный пони с коричневыми кляксами?

Я думаю об этом весь вечер, пока купаю Линуса и сама нежусь в теплой воде — после дня работы на свежем воздухе я чувствую себя донельзя разбитой. Зато о результате приятно вспомнить... В следующий раз мы с бабушкой договорились о поездке в садовое хозяйство за цветами: выберем самые красивые и расцветим их сад всеми цветами радуги. От этой мысли у меня даже настроение поднимается...

Но это после, а пока у меня по плану свозить брата покататься на пони, как я ему и обещала, мне и самой давно хотелось там побывать, и теперь появился повод сделать это.

— Линус, завтра мы едем кататься на пони!

Он радуется, как ребенок (именно так), а потом лезет под одеяло в моей постели — теперь он каждую ночь проводит рядом со мной. Думаю, так ему легче переносить разлуку с матерью... Я укладываюсь рядом и приглаживаю его вздыбленные волосы: все у нас будет хорошо, малыш, все будет хорошо...

Утром я иду к Патрику в надежде выпросить автомобиль для поездки, надеюсь, у него нет особенных планов на этот день...

— И куда вы собрались? — интересуется он почти с подозрением.

Я улыбаюсь:

— Банк грабить. Хочешь с нами?

Он сильнее прищуривает глаза...

— А черный чулок на голову у вас для меня найдется? — и подмигивает Линусу, который так и прыскает со смеху...

— И черный, и бежевый — любой, какой ты только захочешь. — А потом добавляю: — Мы едем на пони кататься... к Шленкам.

Я знаю, о чем он сразу же подумает, и потому принимаю утрированно беззаботное выражение лица — Патрик, действительно, одаривает меня внимательным взглядом. Я знаю, что он знает... он догадывается... больше, чем догадывается, но я все равно молчу.

— Так я могу поехать с вами или нет? — любопытствует он, поняв, что правды ему из меня не вытянуть. — Сто лет не видел пони... а если серьезно, то лет десять, с тех самых пор, как катал на одном из них девчонку с длинной косой. Помнится, она была безумно этому рада!

Ничего не могу с собой поделать: кровь мгновенно приливает к моим щекам, и я чувствую, как те горят, словно спелые яблоки. Мне даже говорить ничего не надо — будь Патрик совершеннейшим разиней, ни о чем до этого не догадывавшимся, то сейчас он бы по любому обо всем догадался.

— Ты можешь поехать, если хочешь, — произношу я, стремительно отворачиваясь. — Мы будем рады.

Патрик снова подмигивает Линусу, и мы вместе выходим из дома.

… Я помню тот день девять лет назад так же ясно, словно это было вчера: солнечные «зайчики» на лобовом стекле, изумрудные поля вдоль дороги, бело-коричневый пони и нежно-зеленое мятное мороженое. От красок у меня рябило в глазах — это потом мир выцвел до серо-бежевого оттенка — а тогда все было вот как сейчас... Я, Патрик, грустный пони, пощипывающий траву в загоне, и, как казалось, целая безоблачная вечность впереди!

— Хочешь конфетку, — предлагает мне Патрик, но я отказываюсь — в горле так пересохло, что конфета, верно, застрянет в нем целиком.

Мы паркуемся на засыпанной гравием парковке и идем в сторону небольшого, огороженного канатом закутка, в котором два низкорослых пони пощипывают траву. Линус несмело косится на самого маленького, апатично прядающего ушами и, казалось бы, не обращающего внимания ни на кого вокруг... Двое старичков со своей маленькой внучкой тоже ждут своей очереди. Мы улыбаемся друг другу, здороваемся, и я вдруг ощущаю себя такой живой... такой невероятно счастливой, что приходится закусить губу от избытка нахлынувших чувств, которые так и выплескиваются из меня лучезарной улыбкой во всем мои тридцать два зуба.

Наконец появляется женщина в бриджах для верховой езды и помогает маленькой непоседе с двумя косичками взобраться на довольно-таки высокого пони, которого, как по мне, вполне можно назвать полноценной лошадью (я с такой точно не слажу!), и пожилая пара уводит внучку на прогулку по лесу...

— Ну, молодой человек, — обращается она теперь уже к Линусу, — какого скакуна ты себе выбираешь?

И брат указывает на апатичного пони темно-шоколадного цвета; по всему видно, что тому нет никакого дела до желаний всяких там маленьких мальчиков, виденных им в первый раз в жизни, поскольку едва оказываясь за пределами загона с Линусом на спине, упрямец шоколадного окраса словно врастает в землю и строптиво дрыгает головой, что на лошадином наречии, должно быть, означает его категоричное «нет».

Патрик, вызвавшийся вести упрямое животное, смущенно улыбается и разводит руками...

— По-моему, мы ему не понравились, — говорит он заговорническим шепотом. — Похоже, нам придется угостить его конфетами, чтобы он смягчился!

К нам на помощь спешит девочка-подросток со стеком в руке.

— Он новенький у нас, — улыбается она с извиняющейся улыбкой. — И еще не совсем привык к правилам. — Она проделывает одной ей понятные манипуляции, и пони, наконец, сдвигается с места. Мне вручают тоненький стек, мол, если что — хлопнете его по лоснящемуся боку. Улыбаясь, ощущая себя укротительницей диких животных... Так мы и отправляемся в наш путь по лесу с довольным Линусом на конской спине.

— Надеюсь, вы не против, если я сниму видео, — достаю сотовый и включаю камеру.

— Ева, — вдруг обращается ко мне Патрик, — а помнишь, как в прошлый раз ты уронила в траву двух евровую монету, и мы потом битых полчаса потратили на ее поиски?

Сотовый в моей руке предательски дергается, когда я с упрямым упорством (никак заразилась от нашего пони) произношу:

— Я никогда прежде не каталась на пони. Ты меня с кем-то путаешь!

Он догадался... догадался — и все равно здесь со мной. Не знаю, какой иной реакции я ждала от него, только сам факт того, что он, несмотря ни на что, сейчас рядом со мной, воспринимается как невероятное чудо. Я продолжаю смотреть в камеру и делать вид, что ничего особенного не происходит, но ОНО происходит, то самое особенное: оно глядит на меня из Патриковых глаз, лучится из глаз Линуса, поглаживающего «шоколадное» животное по его жесткой щетине, просто вместе с солнцем изливается на меня в виде невероятного душевного успокоения, неизведанного мною прежде.

При этом я помню, что потеряла свою монету где-то на излучине тропы рядом с... трухлявым пнем. Начинаю вертеть головой и замечаю такой в нескольких шагах позади... Вот, значит, почему Патрик вспомнил эту историю — он узнал этот изъеденный жучком пень, к которому я в прошлый раз и на пушечный выстрел боялась подойти. К слову, даже микроскопического вида муравей способен был довести меня до паники... А там на дорожке к тому же пиршествовали навозные жуки, привлекаемые лошадиными «подношениями»! Я невольно улыбаюсь, припомнив свои перепуганные вопли... и вдруг наталкиваюсь на Патриков взгляд: ты тоже это помнишь, я вижу по глазам, не отпирайся, казалось, говорит он мне, продолжая понукать низкорослое животное. Я отворачиваюсь, не в силах сдержать желание прикоснуться к нему...

— Ева? — этот окрик так неожиданно выводит меня из погружения в собственные мысли, что я даже слегка вздрагиваю. — Ева, привет! Не знал, что ты... вы тут, — поправляется Килиан, зыркнув на Патрика неприязненным взглядом.

— Здравствуй, — отзываюсь я в нерешительности. Мы встретились впервые после их с Патриком утренней потасовки на лужайке... — Мы вот Линуса решили на пони покатать, а ты что здесь делаешь?

— К другу приехал, — бубнит он в задумчивой отрешенности. Такое чувство, что мыслями он где-то далеко... И спрашивает: — Могу я с тобой поговорить?

Лицо Патрика темнеет, подобно грозовой туче, и я спешу отвести грозу такими словами:

— Не могли бы вы с Линусом вернуть пони обратно в стойло? Уверена, вы с этим прекрасно справитесь и без меня.

Патрик молча одаривает нас единым недовольным взглядом и уходит, оставив нас с Килианом наедине.

— Прости, что в то утро повел себя так по-идиотски, — говорит он мне, проводя рукой по своим щекам. — Я совсем не хотел устраивать сцену... Просто выпил для храбрости ну и...

— Для храбрости? — насмешливо уточняю я. — Неужели мое неуместное признание вселило в тебя такой ужас? Это ведь даже не был бы твой ребенок, Килиан... Да и солгала я, теперь-то ты знаешь.

— Знаю, — отзывается он невесело. — Да и не этого я боялся... — Потом смущенно мнется на месте и наконец говорит: — Я хотел предложение тебе сделать и боялся, что ты мне откажешь, — вскидывает глаза и смотрит на меня в упор.

Я так удивлена этим признанием, что даже позволяю парню взять себя за руки и крепко их сжать.

— Ну, — произношу я растерянным голосом, — это было действительно неожиданно...

Но Килиан не улыбается, когда вновь говорит:

— И мое предложение все еще в силе, если ты этого хочешь.

Не могу поверить, что он говорит всерьез: Килиан Нортхофф зовет меня замуж?! Вот уж где, действительно, неожиданность так неожиданность.

— Скажи, что ты шутишь? — улыбаюсь я парню, в надежде на ответную улыбку, свидетельствующую о несерьезности данного предложения.

— Возможно, самую малость, — показывает он пальцами, выпустив одну из моих рук. — Просто потому, что понимаю, ты мне в любом случае откажешь...

— Конечно, откажу! Что это тебе в голову взбрело? — искренне недоумеваю я.