Евгения Бергер – Тобой расцвеченная жизнь (страница 26)

Я отрицательно мотаю головой.

— А Линус, он может знать, где она?

— Не думаю, — сиплю я через силу, а потом мои нервы не выдерживают, и я громко восклицаю: — Ему только шесть. Даже знай он, где она сейчас, как бы он стал до нее добираться?

— Ну-ну, — Ингольф похлопывает меня по спине, — успокойся, девочка. Мы его найдем! — И деловито добавляет: — Давайте я поколешу по району, а вы поезжайте на вокзал. Вдруг мальчонка, действительно, туда отправился...

Мы с Патриком послушно киваем и молча идем к автомобилю, он садится за руль, и мы едем в сторону железнодорожного вокзала.

Мне сложно даже представить, куда мог податься Линус, но одно я знаю точно: он пошел искать маму... И от одной мысли, что шестилетний ребенок решился на такое, мне уже хочется кричать. Громко и исступленно... Именно поэтому я молчу — мне нельзя раскрывать рта, чтобы этот таящийся в глубине меня крик не вырвался наружу, подобно торнадо. И Патрик, как бы догадываясь об этом, молча выруливает на парковку и выходит из автомобиля.

— Встретимся здесь минут через двадцать, — бросает он мне, и мы расходимся в разные стороны.

«Мне мама приснилась... Я рассказывал ей про пони», вспоминаю я слова брата в темноте прошлой ночи и с запоздалым сожалением понимаю, что мне бы следовало, пожалуй, быть повнимательнее к нему, чутче, нужно было дать ему возможность выговориться, рассказывая мне о маме, а я, наоборот, пресекала каждое его упоминание о ней, считала, что так будет лучше, как для самого Линуса, так и... для меня тоже. И вот к чему это привело...

Я полна такого горького раскаяния, что едва не прохожу мимо сгорбленной фигурки на бордюре у лавочки... Линус? Ребенок полулежит, облокотившись на деревянную лавку и, кажется, спит.

— Линус! — трясу я мальчонку за плечо, не веря в собственную удачу. — Линус... Малыш.

Слезы облегчения заволакивают мне глаза, и одна из капель падает ему прямо на нос — братишка открывает осоловевшие глаза и кидается меня обнимать.

— Ева, я потерялся, — говорит он с легким придыханием в голосе, и я понимаю, что он тоже ревел да так и уснул, выплакав все слезы. Бедный мой мальчик!

— Я знаю, — все никак не могу поверить, что нашла его живым и невредимым. — Никогда так больше не делай, ладно? Я очень испугалась, малыш. Как же я перепугалась, если бы только знал...

Он виновато опускает голову и совсем тихо произносит:

— Я маму хотел найти, вот и все.

— Малыш, — я крепко прижимаю его к себе, — мама сама нас найдет, когда придет время... Мы все равно не знаем, где ее искать.

— Я знаю.

— Что? — перестук моего сердца настолько силен, что я думаю было, что ослышалась, но Линус снова повторяет:

— Я знаю, где мама.

Теперь мое сердце стучит еще громче и при этом явно не в положенном ему месте: прямо у горла, в гландах — вся моя кожа, кажется, так и вибрирует в такт его ударам, и голос предательски дрожит, когда я опасливо интересуюсь:

— И где же она?

— В домике на колесах. Мы приехали на таком с дядей Виктором...

— Дом на колесах?

Линус кивает.

— Да, первую ночь мы ночевали где-то на озере с белыми корабликами... Мама сказала, что мы тоже на таком покатаемся, а потом отвезла меня к тебе... и не покатала.

Дом на колесах... Белые кораблики... Неужели Ясмин все это время была так близко? Я-то полагала, что они с Линусом приехали на поезде или на автобусе в крайнем случае, а они, выходит, приехали на трейлере с неким «дядей Виктором» и все это время могли находиться на трейлерной стоянке у озера. Там таких туристов тысячи, если не больше... Сама эта мысль

почти оглушает меня: «я должна это проверить, я должна это проверить», набатом звучит в моей голове.

— Ева! — Это Патрик приближается к нам со стороны парковки. Двадцать оговоренных минут прошли... — Линус, привет, малыш! Ты нас здорово перепугал... — он опускается перед ним на колени и треплет мальчонку по растрепанной шевелюре. — Ну, как ты?

— Хорошо, — бубнит тот в ответ, сжимая лямку необъятного рюкзака. — Я просто маму искал...

Патрик кидает на меня внимательный взгляд: должно быть, мое молчание удивляет его — а еще мое кажущееся спокойствие.

— Ну ты, пацан, учудил, — он подхватывает мальчика на руки, а потом обращается ко мне: — Я позвоню Ингольфу, скажу, что Линус нашелся. Ты как, нормально? Все в порядке?

И тогда я говорю:

— Ты не против присмотреть за Линусом, пока я кое-куда съезжу?

Сначала он пристально глядит на меня не меньше четверти минуты, а потом произносит «Ева» с такой настороженностью в голосе, что это могло бы показаться смешным, не будь оно столь оскорбительным. Такое чувство, словно он говорит с тем самым упрямым пони, который никак не желал повиноваться нашим понуканиям всего лишь сутки назад...

— Мне надо! — кричу я в голос, и Патрик, кажется, лишь убеждается в моем психическом нездоровье. — Мне надо, понимаешь, — добавляю я тише, и мужчина кивает.

Хорошо, поезжай. — И достает свой сотовый: — Я позвоню Ингольфу...

Пока он говорит по телефону, я наклоняюсь к Линусу и шепчу ему что-то успокаивающее: моя несдержанность испугала его, должно быть, он полагает, что я сержусь на него за побег, только это не так... Дело в другом.

Дело в моей матери...

— Ингольф сейчас подъедет и подбросит нас до дома, ты можешь ехать, — говорит мне Патрик, все еще бросая на меня странные взгляды. Я не хочу докапываться до их сути — я хочу проверить свою догадку! А потому просто киваю и протягиваю руку за ключами... Он кладет связку на мою ладонь, и когда наши руки соприкасаются, на секунду удерживает меня: — Обещаешь, что с тобой все будет хорошо? — интересуется он с оглушающей меня нежностью.

— Обещаю.

Тогда он выпускает мою руку, и я стремительно иду прочь, борясь с острым желанием оглянуться и молить его о поддержке... Только я не могу — мне надо одной пройти через это. Без Патрика... Без никого.

14 глава

Глава 14.

Я хорошо помню дорогу до Бромбахзее, так как Килиан дважды возил меня загорать на его песчаных пляжах: в первый раз после клубничного поля и снова... когда уже не решался даже пытаться поцеловать меня. Тогда с нами были его друзья по университету...

И вот я снова еду той же дорогой...

Выворачиваю руль с диким неистовством, словно сломав его, могу утишить бурю в своем сердце... Не получится: сердечные бури не поддаются физическому воздействию! Но я все равно истязаю руль Патриковой машины — да простит он мне это необоснованное варварство! — и доезжаю до места за рекордные двадцать минут... Втискиваю свою старенькую «тайоту» на пятачок пустого места на платной парковке и иду в сторону трейлерного парка: тот расположен прямо вдоль озера, огороженный забором из сетки рабицы и вроде как не предназначенный для прогулок праздношатающихся субъектов, вроде меня... Я бросаю беглый взгляд на ярко отливающее синевой и искрящееся солнечными бликами озеро перед собой, потом делаю глубокий вдох и... вхожу в зону кемпинга с гулко грохочущим сердцем.

Мамы здесь может и не быть, я осознаю это достаточно хорошо, но все же не могу избавиться от выматывающего душу волнения: а вдруг... Прохожу одну, вторую, третью линию автодомов: люди смеются, переговариваются, поглощают нехитрую пищу, машут мне руками, словно давней знакомой — все, все они кажутся такими счастливыми, а я едва могу дышать. Наверное, со стороны я похожа на серийного убийцу, высматривающего свою несчастную жертву: лицо неживое, застывшее в восковой неподвижности — страшное. По крайней мере именно так я его и ощущаю...

Четвертая, пятая, шестая линии автодомов — мамы я не вижу. Отчаяние начинает постепенно одолевать меня, и тут я слышу этот смех... Громкий, с легкой хрипотцой на выдохе. Ясмин. Так смеялась Ясмин, моя мама, я это помню. Ноги, приросшие было к гравиевой дорожке, устремляются вперед по направлению этого смеха... Я вся — оголенный нерв и удесятеренный в разы слух.

Моя мама тут — Линус был прав. Он не ошибся...

Мама.

Она стоит у видавшего вида кемпера с черным росчерком молнии по правому боку и лыбится какому-то парню с оголенным торсом, поигрывающему перед ней своими не сказать чтобы особо впечатляющими бицепсами. Меня она не видит и продолжает вести пальцем по волосатой груди парня, устремляя свое движение по нисходящей вниз...

Я перестаю дышать.

Мама так изменилась и осталась прежней одновременно: все тот же завораживающий смех, но, боже мой, насколько изменившееся лицо... Обрюзгшее, утратившее яркие краски лицо сорокалетней женщины с броско накрашенными губами, которые словно стремятся возместить недостаток цвета в ее вылинявше-поблекших глазах.

— Деточка, хочешь присоединиться? — замечает меня, наконец, мамин ухажер и одаривает маслянистым взглядом своих насмешливых глаз.

И тогда мама тоже замечает меня...

Ее глаза, в окружении сеточки тонких морщин, вспыхивают на мгновение и гаснут, словно далекие звезды из другой галактики, удивление сменяется принятием — и вот она уже раскидывает руки, как бы приглашая меня броситься к ней в объятия... И делает это так естественно, словно и не было наших девяти лет разлуки, словно мы с ней расстались только вчера, когда она отвела меня переночевать у подруги... Не могу в это поверить, но и противиться притяжению этих рук не могу тоже: срываюсь с места и зарываюсь носом в мамины волосы, пахнущие персиковым шампунем и толикой никотина.