Евгения Бергер – Поцелуй черной вдовы (страница 54)

– Но вы вернулись... – отозвалась Соланж неподатливыми губами.

– Вернулся. Иначе не мог. Сначала следил, не вынесут ли тело из дома – не вынесли. Я тогда был уже как безумный... От мысли, что это она, моя пара, та самая, в голове совершенно мутилось.

Соланж, у которой в душе творилось не меньшее светопреставление, уточнила вдруг:

– Что значит «та самая»? И отчего это? – Она подняла свои руки ладонями вверх. – Я всю жизнь хотела понять, за что проклята этим даром... Мать говорила, что это наследие от отца, но ни разу не говорила, что может быть кто-то не восприимчивый, как она...

– Она – мать, матери загодя защищены от проклятья, – ответил старик. И продолжил, подгоняемый молчаливым вопросом в глазах собеседницы: – В нашем роду из уст в уста передается легенда о самой первой носительнице нашего дара, Хейл Пирсон. Она была женой мельника, взятой кормилицей в замок тогдашнего лорда Донована. В родовитом семействе только-только появился наследник, а девушка, тоже недавно разрешившаяся от бремени, в тот момент и сама выкармливала младенца. Могли выбрать кого-то другого, ясное дело, но госпоже, говорят, приглянулась миловидная девушка: она полагала, должно быть, что вскармливай ее сына дурнушка, тот и сам сморщится как изюм. А у Донованов, надо сказать, красавцев в роду не водилось... И вот однажды на красоту юной кормилицы обратил взор и супруг леди Донован. Начал захаживать в комнату сына и наблюдать, как вспыхивающая от смущения Хейл кормит младенчика грудью. Лорд воспринял ее горящие щеки за признак расположения и начал весьма недвусмысленно домогаться девицы... Она, как умела, его избегала, так как любила своего мельника-мужа и поддаваться поползновениям лорда не собиралась, но долго ли сможешь прятаться в замке от одержимого страстью мужчины? В одну из ночей лорд взял девушку силой, та отбивалась, кричала – все бесполезно. Когда все закончилось, она простоволосая и босая, в одном накинутом на ночную сорочку плаще сбежала из замка через незапертую калитку. Вернуться к мужу страшилась, боялась, что не поверит он ей, осудит, вот и брела, не зная куда, целый день кряду, а когда кончились силы, просто рухнула на дорогу...

Глава 44

– Там на дороге ее и нашла местная ведьма, – продолжал старик свой рассказ. – Выходила долгие дни метавшуюся в горячке несчастную, а в ответ услыхала безрадостное: «Лучше бы ты умереть мне дала. Не хочу жить!» – и всё. Ведьма та, ясное дело, выведала причины и предложила помочь: мол, хочешь, сделает так, что ни один человек не прикоснется к ней супротив ее воли. Хейл обрадовалась и согласилась... – Рассказчик коротко помолчал, будто обдумывая что-то в уме, и заключил: – Да только ведьма та не сказала, что ворожба ее сделает девушку все равно что изгоем. Ее и потомков ее, ведь всякий прикоснувшийся к ним, умрет в мучениях, и только тот, кто судьбой тебе предназначен, останется невредим.

Соланж прошептала:

– Так это, в самом деле, проклятие.

– Так ли все было, как говорится в легенде, утверждать не берусь, – кивнул Фергюс. – Но Хейл, как уверяют, вернулась потом за своим сыном в замок, а лорд ее как увидел, так сразу к себе поманил – она и пошла... В общем, умер он в тот же миг, как коснулся ее. Все в замке решили, что сердце ему отказало, а Хейл забрала сына – и была такова. И да, коли ведьмина ворожба – причина нашего дара, тогда мы воистину прокляты.

Ноги уже не держала Соланж, и она опустилась на край широкой кровати. Не верилось, что вот так в одночасье она получила ответы на долгие годы мучавшие ее вопросы. И не сказать, чтобы после подобного ей стало легче, но ощутить сопричастность оказалось донельзя важно. Вдруг понять почему и побеседовать с кем-то таким же, как и она...

С отцом. Боже мой!

– Но вы все-таки бросили мою мать, – сказала она. – Обрели в ее лице счастье и все-таки бросили!

– Я не бросал, – признался старик. – Я любил ее больше жизни, и она отвечала мне тем же, но жажда мести, я говорил уже, ослепила меня. Я знал со слов твоей матери, что, возвращаясь в тот вечер домой, она подверглась нападению неизвестных. Тем двоим нужны были деньги, ее несколько пенсов их не устроили и в порыве беспочвенной злобы они просто пырнули ее и бросили умирать. Мысль о том, ЧТО я мог потерять по вине этих нелюдей, убивала меня... Я мечтал их найти и заставить поплатиться за совершенное. Каждый вечер я проводил в самых злачных местах Лондона, прислушивался к разговорам, улавливал шепотки... А порой сам, прижав к стенке очередного мерзавца, задавал один и тот же вопрос: «Это ты убил женщину за два пенса у «Головы сарацина»? Найти тех двоих оказалось непросто, – признался старик, – но я не жалею о сопутствующих моему поиску смертях... Те мерзавцы заслужили свое. Вот только Гвиннет считала иначе... Твердила, что я накличу беду, и в один день меня, в самом деле, схватили. Те двое выдали меня стражникам, – тяжело выдохнул он.

– Так вы были в тюрьме?

– Лучше бы, в самом деле, повесили, чем гадать каждый день, что сталось с твоей матерью без меня. Она ведь беременная была, и я собирался в качестве свадебного подарка преподнести ей отмщение, понимаешь? А в итоге меня заперли в камере без возможности с ней связаться.

Соланж заметила саркастически:

– Любопытный свадебный дар. Вряд ли бы мама оценила его...

Фергюс прошелся по комнате, запустив пальцы в волосы.

– Она хоть иногда вспоминала меня? – спросил вдруг. – Что-нибудь говорила?

– Лишь то, что я получила от вас этот дар. – Соланж стиснула кулаки.

– Она была... счастлива?

– Иногда.

Старик молча кивнул.

– Я ведь искал ее, когда выбрался, но прошло много лет, и вскоре отчаялся отыскать. Но стоило только увидеть тебя у реки, как я понял сразу: это ребенок Гвиннет. К тому же на тебе были перчатки! Хорошей выделки, дорогие перчатки у мальчишки в скромной одежде.

– Вы потому помогли нам?

– Из-за этого в первую очередь, но не только. Я сочувствую перевертышам и нахожу то, что делают с ними, бесчеловечным.

Они открыто посмотрели друг другу в глаза – отец и дочь, встретившиеся впервые, – и между ними сплелась тонкая нить, чуть приметная, полупрозрачная, но уже осязаемая.

– Это вы привели к пансиону нашу кобылу? – спросила Соланж.

Фергюс кивнул.

– Я наблюдал за тобой с того дня, как увидел. И когда вы отправились в лес, сразу понял, что ты ни разу не обращалась... Следовал на расстоянии, наблюдал. Жаль, охотников слишком поздно приметил – они пришли с другой стороны, – и пока я отвязывал и угонял их лошадей, тебя ранили. К счастью, о тебе было кому позаботиться! – Они оба, как по команде, поглядели на Кайла, который, все такой же бесчувственный, лежал на постели.

И, наверное, от душевной усталости – слишком многое в этот вечер успело случиться – у Соланж защипало в глазах. Она закусила губу, борясь с неожиданно неудержимым желанием ощутить объятия Кайла, его ласковое тепло, уютную тишину – что-то незыблемое в этом изменчивом мире.

Как же поздно она поняла эту важную истину!

– С ним все будет в порядке. – Будто прочитал ее мысли отец, а потом осторожно сжал ее плечи.

Соланж проснулась посреди ночи от гнетущего чувства тревоги в душе. Полежала, прислушиваясь к себе, – и вдруг лавиной обрушились воспоминания: выступление в «Розе», торги, пожар на складе, вновь обретенный отец...

… И, конечно, ранение Кайла.

Вот отчего эта тревога в душе, эти смятение, беспокойство и неуютность.

Удивительно, что она вообще сумела заснуть, повинуясь наказам Фергюса и Уилла.

Соланж встала с постели и, накинув халат, прошла в комнату Кайла.

Катберт, старый слуга, спал на кушетке в углу, она ясно видела в темноте, как вздымается и опадает от дыхания его грудь. Лишь на секунду засомневавшись, она откинула одеяло и легла на другой половине кровати, глядя... на своего человека.

«Того самого», как сказал о ее матери Фергюс.

Какая насмешка судьбы! И какое счастье одновременно...

Теперь, отложив в сторону прочие вещи и дав себе мыслить трезво, без шор на глазах, она вдруг подумала: ей всегда нравился этот мужчина. И потому раздражал своей, как ей тогда виделось, преданностью отцу и равнодушием к ней...

Ей, должно быть, мечталось о большем, просто она гнала прочь подобные мысли.

А теперь вот расслабилась...

Милый Кайл!

Она коснулась его лежащей поверх одеяла руки и замерла, словно очернила святыню, и ее вот-вот накажут за святотатство. Не наказали... Осмелев, она стиснула крепкие пальцы, да так и уснула с улыбкой на губах и ощущением тихого счастья в душе.

А снова проснувшись уже в свете яркого дня, мгновенно распахнула глаза.

– Выспалась?

– Ты очнулся!

Прозвучало одновременно, и Соланж утонула в нежности голубых глаз.

– Еще на рассвете, – первым ответил на вопрос Кайл. – Очнулся и не поверил глазам...

У Соланж вспыхнули щеки.

– Я подумала, за тобой нужно... – «присматривать» хотела добавить она, но в итоге сказала другое: – Я хотела быть рядом. – В конце концов, он заслужил эту правду, а ей хотелось эту правду сказать.

Ничто в лице Кайла не изменилось, только рука крепко стиснула ее пальцы, а ищущий взгляд будто ощупал лицо, убеждаясь: она сказала именно то, что хотела сказать.

– Я надеялся, что однажды услышу эти слова, но не мог и мечтать, что так скоро.