Евгения Арджент – Весна на семнадцатом этаже (страница 2)

Глава 3. Весна

Пятое апреля. Воскресенье.

Воскресное утро пахло иначе, чем будничное. В нём не было той нервной, колючей ноты, которую рождает будильник на стыке сна и обязанности. Выходной день дышал свободой — медленной, тягучей, как мёд в начале весны. Артём проснулся без четверти девять, когда солнце уже вовсю хозяйничало в комнате. Золотистый апрельский свет заливал подоконник, скользил по стене, дробился в гранях стакана на тумбочке. В городе за окном кто-то заводил машину, где-то лаяла собака, но эти звуки казались далёкими, почти нереальными, словно доносились с другой планеты.

Он сразу её почувствовал.

Она была здесь — не напряжённая, как по будням, когда её присутствие ощущалось как сжатая пружина, а расслабленная, тёплая, сонная. Сегодня она не торопилась. Она нежилась в постели вместе с ним, даже невидимая, даже бесплотная — но от этого не менее реальная. Артём лежал с закрытыми глазами и впитывал это чувство, как сухая земля впитывает первый дождь.

— Выходной? — спросил он шёпотом, словно боялся нарушить утреннюю хрупкую тишину.

И ему показалось — или это было на самом деле? — что где-то в глубине квартиры, в той неведомой дали, куда не доходит взгляд, кто-то довольно вздохнул. И потянулся. Долго, сладко, как кот на солнце.

Артём улыбнулся в потолок.

Он лежал дольше обычного. Сбрасывать одеяло и вставать не хотелось — не потому, что он был сонным, а потому, что исчезало это чувство. Чувство близости. Чувство «мы». Он закрыл глаза и попытался представить её. Не лицо — лица он не знал. Не знал ни цвета глаз, ни формы губ, ни того, как она улыбается. Но он представил тёплые руки. Волосы, рассыпавшиеся по подушке и пахнущие чем-то цветочным. Тихий смех — тот самый, который он так и не услышал, но кожей чувствовал каждый раз, когда говорил что-то смешное.

— Расскажи мне что-нибудь о себе, — попросил он, глядя в белый потолок, на котором солнце рисовало узоры. — Ты любишь кофе или чай? Какой у тебя любимый цвет? Ты боишься грозы?

Вопросы падали в тишину, как камешки в колодец — без всплеска, без эха. Он и не ждал ответа. Не в том смысле, в каком их ждут от живого человека. Он ждал иначе — движением души, а не ушей.

И вдруг подушка рядом с ним слегка прогнулась.

Совсем чуть-чуть. На пару миллиметров. Так, что этого нельзя было заметить глазами — только ощутить щекой, только понять кожей. Будто кто-то бережно, осторожно положил на неё голову. Усталую. Доверчивую.

У Артёма перехватило дыхание.

— Ты меня слышишь, — выдохнул он, и голос его дрогнул. — Ты меня слышишь, правда?

Подушка прогнулась сильнее. И в тот же миг он почувствовал тепло у своего плеча. Не прикосновение — прикосновение требует плоти. Это было иное: тепло, как от человека, который стоит вплотную, но не смеет дотронуться. Тепло, которое согревает не тело, а что-то гораздо более глубокое.

Он не шевелился. Даже дышать старался реже. Боялся — не за себя, а за это. За хрупкое, невесомое, почти невозможное, что поселилось в его квартире неделю назад. Один неловкий жест — и оно может исчезнуть, как исчезает утренний туман от первого луча солнца.

— Я не знаю, как тебя зовут, — прошептал он после долгой паузы. Губы его почти не двигались, словно он разговаривал во сне. — Я называю тебя про себя «Весна». Потому что ты пахнешь апрелем. Потому что с тобой всё начинает цвести. Тебе идёт?

Он не получил ответа. Но воздух вокруг него стал чуть слаще. И он понял: да, идёт.

В тот день он не брился. Не спешил. Не пил чай стоя, на бегу, как делал это всю свою взрослую жизнь. Они вместе — он и его невидимая гостья — пили чай на кухне. Он пил — зеленый, без сахара. Она грела воздух. Сидела напротив — он знал это точно, потому что стул напротив издал тот самый едва слышный скрип, к которому он уже начинал привыкать.

Потом они смотрели в окно. Клён напротив дома стоял ещё голый, но почки на его ветвях уже набухли, налились соком, готовясь лопнуть в любую минуту. Артём комментировал вслух всё, что видел, — и ему казалось, что она слушает. Внимательно, с лёгкой улыбкой, которую он не мог увидеть, но чувствовал.

— Смотри, воробей прилетел. Худой, наглый, украл крошку у голубя. Ты бы дала ему крошку? Я бы дал. Но голубь обидится. Голуби злопамятные.

И в груди у него возникла странная вибрация — словно кто-то смеялся. Беззвучно. Неслышимо. Но так отчётливо, что он почти видел, как она откидывает голову, как щурятся её глаза, как дрожат ресницы.

Он улыбнулся и отпил ещё чай.

Вечером, когда за окном стемнело и в комнату вползли синие сумерки, Артём лёг в постель. Он долго ворочался, прислушиваясь к тишине, — и в этой тишине он слышал её. Её дыхание. Её покой.

— Спокойной ночи, Весна, — сказал он в темноту. — Завтра увидимся.

Ему показалось — или это было на самом деле? — что кто-то невесомо, кончиками пальцев, провёл по его волосам. Так мать гладит уснувшего ребёнка. Так любовник гладит любимую, когда думает, что она уже не слышит.

Он закрыл глаза и провалился в сон — лёгкий, светлый, без сновидений. Потому что все сны были здесь, наяву.

Глава 4. Фиалка

Восьмое апреля. Среда.

Артём проснулся — и первым делом улыбнулся.

Не потому, что был хороший сон. Не потому, что за окном светило солнце (хотя и солнце тоже светило). А потому, что она была здесь. Как всегда. Как каждое утро последних восьми дней. Это знание стало таким же естественным, как биение сердца, — он перестал удивляться, перестал бояться, перестал искать объяснения.

За неделю он научился многому.

Например, он точно знал, когда она просыпается: на пять минут позже него. Каждое утро он лежал неподвижно, притворяясь спящим, и ждал того лёгкого, почти неуловимого изменения в воздухе, которое означало: она открыла глаза.

Он знал, что она моет голову по вторникам и пятницам. В эти дни ванная пахла особенно вкусно — кокосом и чем-то зелёным, свежим, как только что сорванный лист. Он специально задерживался у двери, вдыхая этот запах, и чувствовал себя глупым влюблённым мальчишкой.

Он знал, что она любит кофе с корицей. Как он это понял? Не мог бы объяснить. Однажды утром он насыпал корицу в свою чашку — и воздух стал теплее, плотнее, словно она придвинулась ближе и улыбнулась. С тех пор корица стояла на самом видном месте.

Он знал, что она не любит, когда кто-то громко говорит по телефону. В прошлый вторник позвонил начальник, и Артём, увлёкшись, повысил голос. В тот же миг в комнате похолодало. Она отошла. Не ушла — но отошла, и он физически ощутил эту дистанцию, как ощущаешь, когда любимый человек отворачивается к стене после ссоры. Он сбросил звонок и сказал в пустоту: «Извини». Через минуту воздух снова стал тёплым.

Они никогда не разговаривали. Но они общались.

Сегодня утром Артём решился на эксперимент.

Он взял с кухонного стола листок бумаги — вырванный из старого блокнота, с неровными краями — и написал крупными печатными буквами:

«ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ? НАПИШИ ЧТО-НИБУДЬ»

Он положил листок на середину стола, ручкой придавил, чтобы не улетел, и пошёл бриться. Сердце колотилось где-то в горле, когда он стоял перед зеркалом и водил лезвием по щеке — слишком быстро, почти не глядя. Один порез, второй. Он не чувствовал боли.

Когда вернулся, листок лежал на том же месте. Ручка — рядом. Ни одна буква не прибавилась. Ни одна чёрточка. Артём смотрел на чистую бумагу несколько долгих секунд, и в груди у него разрасталось знакомое, уже не раз пережитое разочарование.

— Глупо, — сказал он вслух, и голос его прозвучал глухо, с противной хрипотцой. — Она не может писать. Её нет в этом мире.

Он протянул руку, чтобы взять листок и выбросить, — и замер.

Бумага была тёплой. Намного теплее, чем должна быть. Не от солнца, не от батареи — от прикосновения. От того, что её держали в руках. Чьи-то невидимые пальцы сжимали этот листок с другой стороны, и тепло ещё не успело остыть.

Артём медленно поднёс бумагу к лицу. К губам. Прижался к ней, как к ладони, которую держишь в последний раз перед долгой разлукой.

— Спасибо, — сказал он. И голос его не дрожал. Потому что в голосе была уверенность. — Я понял.

Он не выбросил листок. Он положил его в ящик стола — туда, где хранил самые дорогие мелочи: старую фотографию матери, билет на первый в жизни концерт, засушенный кленовый лист. Теперь там лежала тёплая бумага, на которой ничего не было написано, но было сказано всё.

В тот день по дороге с работы он зашёл в маленький цветочный магазин за углом — тот, мимо которого проходил каждый день и никогда не заглядывал внутрь. Продавщица — пожилая женщина с добрыми, усталыми глазами — удивилась такому позднему визиту.

— Что ищете, молодой человек?

— Не знаю, — честно ответил Артём. — Что-нибудь… весеннее.

Она понимающе кивнула и протянула ему маленькую фиалку в белом горшке. Листья — бархатные, тёмно-зелёные. Цветы — лиловые, с жёлтой серединкой, похожие на крошечных бабочек, присевших отдохнуть.

— Хороший выбор, — сказала женщина. — Фиалки любят, когда с ними разговаривают.

Артём заплатил и вышел, бережно неся горшок в руках. На улице моросил мелкий апрельский дождь, но он не чувствовал холода.

Дома он поставил фиалку на подоконник — на самое солнечное место. Поправил горшок, чтобы свет падал на листья ровно. Отошёл на шаг, оценивая. Подошёл снова, подвинул на два сантиметра влево.