Евгения Арджент – Весна на семнадцатом этаже (страница 1)

Евгения Арджент

Весна на семнадцатом этаже

Глава 1. Чужая на подушке

Первое апреля

Будильник разорвал утро в семь пятнадцать. Тонко, назойливо, с той механической безнадежностью, с которой только и могут напоминать о себе часы в начале апреля. Артём, не открывая глаз, привычным движением ткнул в экран — промахнулся, ткнул снова. И в наступившей тишине вдруг понял, что сегодня первое число.

День дурака.

Он усмехнулся чему-то своему, несказанному, сел на кровати, свесив ноги на пол, и — замер.

В комнате кто-то был.

Не звук. Не тень. Даже не движение периферийным зрением — иное, куда более древнее чувство, которое человек забывает где-то в детстве, но которое никогда не умирает совсем. Ощущение чужого дыхания на соседней подушке. Чужого тепла на простыне. Чужого, только что перевернувшегося со спины на бок тела.

Артём резко обернулся.

Пустота. Смятая ткань — только с его стороны. Подушка рядом — нетронутая, холодная. И всё же воздух… воздух в комнате был живым. Тёплым, тяжёлым, словно его только что выдохнули из лёгких — и он ещё не успел рассеяться.

— Эммммм? — позвал Артём, и собственный голос показался ему чужим, хриплым, будто он не говорил несколько дней.

Тишина. Даже часы на тумбочке, казалось, притаились.

Он потряс головой, с усилием поднялся и пошёл в ванную, стараясь не оборачиваться.

«Недосып, — методично, как заклинание, повторил он про себя. — Запарка на работе. Апрель, отчёты, дедлайны — вот мозги и плавятся. Квартира-то пустая. Всегда была пустая».

Однако когда он выдавил на щётку пасту и поднял глаза к зеркалу, ему почудилось: слева, у края раковины, стоит кто-то маленький, ростом ему едва до плеча. Не мужчина, не женщина — так, присутствие. Артём, сам не понимая зачем, подвинулся на полшага, освобождая место. И только спустя секунду рассмеялся собственному отражению — усталому, небритому, с тёмными кругами под глазами.

— С Первым апреля, псих, — сказал он громко, и смех его прозвучал одиноко в кафельной клетке ванной.

Пасту он выплюнул с каким-то даже вызовом, умылся ледяной водой и отправился на кухню. Там всё было привычным: чайник, любимая кружка, зелёный чай. Порядок. Ничего лишнего. Он заварил себе чай, сделал глоток и тогда заметил, что рука сама потянулась к верхней полке шкафа — за второй кружкой. Белой. С тонким золотым ободком. Он достал её, поставил рядом со своей. Посмотрел.

— Нет, — сказал он тихо, но твёрдо. — Только не это.

Он убрал кружку на место, задвинул ящик и больше к шкафу не подходил.

Но когда уже в прихожей он натягивал ботинки и накидывал на плечо сумку, что-то заставило его обернуться. Там, в дверях кухни, всё ещё царил полумрак. И в этом полумраке ему отчётливо померещился тонкий женский силуэт. Неясный, почти призрачный. Но — машущий рукой. На прощание.

Артём захлопнул входную дверь с такой силой, что в прихожей звякнули ключи. И, не оглядываясь, почти бегом — к лифту.

Он не видел, как на кухне, на чистом столе, белая кружка с тонким ободком стояла рядом с его чашкой — там, куда он её не ставил. И не слышал, как в пустой квартире кто-то мягко, по-женски вздохнул.

Первое апреля только начиналось.

Глава 2. Завтрак на двоих

Третье апреля

За два дня он привык к странному ощущению.

Оно не исчезало — напротив, с каждым утром становилось всё плотнее, осязаемее. Как свет на рассвете: сначала серый, призрачный, а потом — вдруг — золотой, полновесный, от которого не спрятаться за веками. Артём просыпался теперь иначе. Не от будильника, нет — за секунду до него, словно кто-то тихо произносил его имя в той зыбкой пограничной полосе между сном и явью. Он открывал глаза и уже знал: она здесь.

Он не мог бы объяснить, откуда взялась эта уверенность. Ни один из пяти чувств не подавал знака. Ни шороха, ни тени, ни тепла. Просто знал. Так слепой от рождения знает, что солнце встало, — не глазами, а всем нутром.

И сегодня он решил не бороться.

— Доброе утро, — сказал он в пустоту, садясь на кровати.

Голос его звучал легко, почти буднично, словно он здоровался с соседом на лестничной клетке. И тотчас — ему почудилось, а может, и не почудилось — где-то в глубине квартиры, в той комнате, где уже давно никто не спал, скрипнула кровать. Невидимая кровать. С невидимым телом, которое только что перевернулось на другой бок, услышав «доброе утро».

Артём улыбнулся.

В ванной, когда он намыливал щёки и вёл лезвие по скуле, пришло другое ощущение: кто-то стоит за спиной. Вплотную. Так близко, что он кожей чувствовал чужое присутствие. Этот кто-то смотрел в зеркало. Не на него — сквозь него, в его отражение, изучающе и спокойно, как рассматривают старую фотографию, на которой узнают кого-то очень дорогого.

Артём поднял глаза. Сначала на собственное лицо — бледное, невыспавшееся, с синевой под глазами. Потом чуть выше, туда, где над его плечом должно было отражаться чужое лицо.

Никого.

Но мурашки побежали по спине — табуном, панически, как мыши с тонущего корабля.

— Ты смотришь на меня? — спросил он.

Никакого ответа. Только лампа над зеркалом гудела едва слышно, и вода в трубах переливалась как живая.

Он закончил бритьё, потянулся к полотенцу — и на секунду его пальцы ощутили чужое тепло. Кто-то схватился за тот же край махровой ткани с другой стороны. Не сильно, не требовательно. Так берут за руку в темноте, когда боятся остаться одни.

Артём отдёрнул пальцы, будто обжёгся.

Полотенце упало на кафель. Белое, распластанное, как подбитая птица.

Он стоял и смотрел на него, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле, пульс отдавал в висках. Но страха не было. Был трепет — смесь ужаса и восторга, как у человека, который впервые смотрит в ночное небо и понимает, что звёзды — не дырочки в одеяле, а миры.

— Это не игра воображения, — произнёс он вслух. Голос дрожал, но он не стал его усмирять. — Ты реальна. Кто ты?

Тишина. Только капли воды срывались с крана и падали в раковину — кап, кап, кап — отмеряя секунды, в которые никто не отвечал.

Он медленно наклонился, поднял полотенце и тогда — впервые отчётливо — почувствовал запах.

Сладкий. Цветочный. С нотками ванили и ещё чего-то неуловимого, похожего на сухие чернила и пыльцу лилии. Этот запах витал в ванной уже несколько дней, но он списывал его на новое моющее средство или на отдушку в стиральном порошке. Теперь он понял, с обжигающей ясностью: никакой химии здесь не было.

Это пахла она.

На кухне Артём впервые за три дня не стал прятать вторую кружку.

Он открыл шкаф, достал белую — с тонким золотым ободком — и поставил её на стол. Слева от своей. Туда, где обычно сидят близкие люди. Где никто не сидел уже очень давно.

В свою кружку он налил зелёный чай, как всегда. Во вторую — просто кипяток. Пар поднялся белым столбом и растворился в утреннем свете.

— Не знаю, пьёшь ли ты чай, — сказал он, усмехнувшись собственной нелепости. — Но пусть стоит. Для компании.

Он сел за стол, отпил глоток — и вдруг услышал.

Стул напротив скрипнул.

Не громко. Не навязчиво. Это даже не был звук в привычном понимании — скорее память о звуке, его эхо, родившееся прямо в воздухе. Будто кто-то аккуратно, стараясь не шуметь, сел напротив. Поджал под себя ноги. Облокотился на стол.

Артём поднял глаза.

Пустой стул. Пустая кружка.

Но воздух между ними был тёплым. Не комнатным — живым. Плотным. Таким, какой бывает в переполненном автобусе зимой, когда люди стоят плечом к плечу и дышат друг другу в затылки.

— Ладно, — сказал он, и голос его вдруг стал мягким, почти нежным. — Завтрак на двоих.

Он сделал ещё глоток. И ему показалось — или это было на самом деле? — что из белой кружки пошёл пар чуть сильнее, будто кто-то выдохнул в неё, остужая кипяток.

В тот день Артём опоздал на работу на пятнадцать минут.

Впервые за пять лет. И когда секретарша на ресепшене подняла бровь, он не стал оправдываться ни пробками, ни сломавшимся лифтом. Он просто улыбнулся — загадочно, рассеянно, по-мальчишески счастливо — и сказал:

— Долго не мог уйти. На кухне у нас гостья.

Секретарша не поняла. Но Артём и не ждал понимания.

Он знал: она осталась там, на белом стуле, у белой кружки. И когда он вернётся — а он вернётся, обязательно вернётся, — она всё ещё будет его ждать.

В воздухе, в запахе ванили, в тёплой тишине пустой квартиры.