Евгения Арджент – Семь клеток памяти (страница 2)

— Не случайно. Ты ведешь счет. Значит, тебе это важно. Вера, я не хочу читать нотации. Но, может быть, пора сходить к психологу? Не потому, что ты сломанная. А потому, что у тебя, как у хорошего программиста, баг в сценарии. Ты притягиваешь одних и тех же кукол. Слабых, инфантильных, которые хотят, чтобы ты их тащила. Это не случайность. Это система.

Вера молчала. Она знала, что Надя права. Но признать это — значило признать, что она не контролирует свою жизнь полностью. А это было страшнее, чем любой альфонс.

— Подумаю, — сказала она.

— Не думай. Сделай. Я скину тебе контакты.

Через час позвонила Анжелика. Лика была другой: резкая, прямая, с низким голосом курящей женщины (хотя она не курила — бросила десять лет назад по методике Аллена Карра, о чем рассказывала каждому новому знакомому).

Они познакомились на работе лет десять назад, когда Вера только пришла в компанию, а Лика уже была старшим менеджером по продажам. Они не подружились сразу — слишком разные. Вера — холодная, собранная, безэмоциональная. Лика — горячая, громкая, с вечно разбитыми ногтями и скандальным разводом за плечами. Но именно эта разница оказалась плодотворной: Анжелика была единственной, кто мог сказать Вере «ты не права» в лицо, не смягчая формулировки.

— Надя сказала, ты страдаешь, — начала Лика без приветствия. — Рассказывай.

— Я не страдаю.

— Врешь. Я тебя знаю. Если ты молчишь дольше двух недель о своей личной жизни — значит, там катастрофа. Колись.

Вера пересказала историю с Денисом-экономистом. Коротко. Сухо. Как отчет о проделанной работе.

Лика выслушала молча. Потом выдала:

— Вера, мужики от тебя шарахаются, потому что ты сияешь как терминатор в солнечный день. Ты излучаешь «я справлюсь сама» на такой частоте, что любой нормальный мужчина думает: «Она во мне не нуждается». А те, кто не шарахается — те, кто подходит — они не мужчины. Они дети в телах дядек. Они хотят, чтобы ты их грела. Ты не женщина для них. Ты печка. Топишь одна, греешь их. Иди разбирайся.

— Куда идти?

— К психологу. Хватит. Мы с Надей устали слушать про твоих альфонсов. Иди, проработай. Потом придешь с нормальным мужиком — устроим ужин. Если, конечно, ты к тому времени не передумаешь и не запрешься в своей башне из слоновой кости.

Вера усмехнулась. Лика умела быть жестокой, но именно эта жестокость всегда работала.

— Скинь контакты, — сказала Вера. — Надя обещала, но у нее вечно записная книжка в беспорядке.

— Есть один психолог. Андрей Львович. Он странный, но толковый. Работает с регрессиями.

— С чем?

— С прошлыми жизнями, Вера. Не выпендривайся. Ты же умная, разберешься.

И Лика сбросила контакт.

Глава 3. Психолог.

Андрей Львович оказался не тем, кого она ожидала.

Она представляла либо бородатого эзотерика с благовониями в хрустальных плошках, либо сухого академика в очках с толстыми линзами. Но Андрей Львович был обычным. Настолько обычным, что это само по себе было необычно.

Пятьдесят пять лет, седые виски, короткая стрижка. Спортивная фигура — видно, что не забывает о теле. Одежда в серо-синих тонах: джинсы, свитер, часы с кожаным ремешком. Никакой вычурности. Кабинет светлый, без свечек и мандал. Кожаное кресло, письменный стол, на столе — только ноутбук и стакан воды. На стене — диплом МГУ и сертификаты повышения квалификации. Никаких «целителей» и «магистров эзотерики».

— Присаживайтесь, Вера, — сказал он спокойно. Голос низкий, ровный, без заискивания или профессионального «успокаивания». — Вода, чай, кофе?

— Вода.

Он налил ей стакан. Сам сел напротив, не за стол, а в кресло — на одном уровне. Никакого «врач выше пациента». Просто два человека в комнате.

— Расскажите, что привело.

Она рассказала. Коротко, по делу, без эмоций. Как на совещании: проблема, симптомы, попытки решения, результат. Андрей Львович слушал, не перебивая, не делая записей. Просто смотрел ей в глаза — спокойно, без навязчивости.

Когда она закончила, он помолчал несколько секунд.

— У вас отличный контакт с реальностью, высокий интеллект, вы заботитесь о сыне и родителях. Но есть одна зона, где вы слепы. Вы выбираете мужчин, которые не могут вас вынести. Как будто наказываете себя за что-то, что не помните.

— Я ничего не забывала, — отрезала она. — Я помню всю свою жизнь. Каждый шаг. Каждое решение. Каждую ошибку.

— А я и не говорю про память этого тела, — мягко ответил он. — Я говорю про другую память. Глубже. Вы слышали о регрессивной терапии?

Вера фыркнула.

— Андрей Львович, я человек рациональный. Я не верю в реинкарнацию.

— И не надо, — кивнул он. — Регрессивная терапия не требует веры. Это техника работы с бессознательным, где образы «прошлых жизней» — метафоры, архетипы, спрессованные в психике страхи и желания. Вы не обязаны верить, что это было на самом деле. Достаточно того, что это отзывается в вашем теле здесь и сейчас.

— То есть вы признаете, что это может быть просто игрой воображения?

— Более того, я на этом настаиваю. — Он улыбнулся. — Мозг не различает реальное и воображаемое на уровне телесных реакций. Если вы представите лимон — у вас потекут слюнки. Если вы проживете воображаемую жизнь — ваше тело поверит в нее. И вы сможете вытащить на поверхность те установки, которые не прорабатываются обычной рефлексией.

Вера задумалась. В этом был резон.

— Сколько сеансов?

— Семь. По одному в неделю. Вы увидите семь жизней. Не обязательно своих в метафизическом смысле. Архетипических. Тех, которые отзываются в вас болью и паттернами поведения. Каждая жизнь — это долг. Установка, которая заставляет вас повторять одни и те же ошибки. Мы их найдем, проживем, проанализируем. А потом вы решите: оставлять или менять.

— А если я увижу что-то, что меня сломает?

— Вы не сломаетесь, Вера. Вы слишком крепкая для этого. Но, возможно, научитесь быть не только крепкой. Живой — тоже вариант.

Она согласилась. Не из любопытства. Из отвращения к себе прежней — той, что снова осталась одна.

Глава 4. Жизнь первая: Каменная женщина.

Вера лежала на кушетке, чувствуя, как тело расслабляется вопреки воле. Андрей Львович говорил тихо, ритмично, его голос тек как река — ровно, неспешно, убаюкивающе.

— Закройте глаза. Сделайте три глубоких вдоха. Чувствуете, как воздух входит в ноздри, проходит в горло, наполняет легкие, опускается в живот… Задержите… И выдох. Медленно. Как будто выпускаете из себя весь воздух, который накопился за день. Еще раз. Вдох. Задержка. Выдох.

Вера почувствовала, как проваливается — не в сон, а куда-то глубже, туда, где нет времени, где прошлое, настоящее и будущее переплетены в один узел.

— Теперь представьте, что вы стоите в длинном темном коридоре. Стены — серые, грубые, как камень. В конце — свет. Не яркий, не режущий глаза, а теплый, золотистый. Вы идете к нему. Не спешите. Каждый шаг — глубже внутрь себя. Чувствуете, как под ногами пол? Он прохладный. Вы доходите до двери. Дверь старая, деревянная, с кованой ручкой. На двери — число. Какое?

— Семь, — шепнула Вера.

— Семь. Откройте дверь. За ней — ваша первая жизнь.

Глава 4. Часть первая. Древний Рим, Помпеи, 79 год н.э. — за двадцать три дня до извержения.

Она — Ливия.

Жара такая, что плавится смола на корабельных канатах в порту. Небо неестественно голубое — того оттенка, который бывает перед катастрофой, когда природа замирает в ожидании. Воздух пахнет серой, но жители привыкли. Везувий всегда пах серой. Он дымит уже несколько лет, иногда вздрагивает, но никогда не причинял вреда. Старожилы говорят: «Гора как гора. Стояла и будет стоять».

Ливии тридцать пять лет. Она вдова римского центуриона, погибшего в германских лесах три года назад. Его звали Марк Юний. Он был высок, светловолос, с грубыми руками и тихим голосом. Он любил ее так, как умеют любить воины — молча, преданно, без лишних слов. Он подарил ей золотую фибулу в виде орла — в день их свадьбы. Она все еще носит ее, приколов к тунике, каждый день.

Он погиб в засаде. Легион попал в ущелье, германцы обрушили камни. Тело не нашли. Ливия ждала два года, прежде чем признать его мертвым. Два года она выходила на дорогу каждый вечер и смотрела на запад — оттуда возвращались легионы.

— Не жди, — говорили соседи. — Не вернется.

— Он обещал, — отвечала она.

Но обещания не вернули мужа.

У нее трое детей, но двое умерли от лихорадки прошлой зимой. Остался только младший — Гай, семь лет, болезненный, молчаливый мальчик, который почти не говорит. Иногда Вере — то есть Ливии — кажется, что он забыл, как произносятся слова. Или просто не видит смысла. Он

смотрит на мир большими темными глазами, молчит часами, а когда говорит — говорит шепотом, будто боится, что его услышат.

Она управляет виноградником одна. Восемь акров земли на склоне холма, недалеко от города. Вино Ливии ценится на рынке — оно терпкое, с горьковатым послевкусием, как сама хозяйка. Торговцы говорят: «У вдовы Юния рука твердая. Вино не портится. Как и она».

У нее два десятка рабов — галлы, фракийцы, несколько греков. Она купила их после смерти мужа, когда поняла, что одна не справится. Рабы ее боятся — она жестка, неумолима, но справедлива. Не бьет без причины, не морит голодом, но и не прощает ошибок. Утром она обходит поля, проверяет каждый куст. К вечеру ведет хозяйственные книги — сама, потому что не доверяет писцам. Считает амфоры, прикидывает прибыль, спорит с торговцами о ценах.