Евгения Арджент – Пепел и пламя (страница 2)

— Живая? — спросил Андрей. В голосе — деланное спокойствие, под которым угадывалось что-то вроде облегчения. — Слышал, такси взорвалось. На Московской. Прямо на ходу.

— Такси? — Нина поморщилась, пытаясь собрать обрывки. — А, тот водила. Да, кажется. Он — она замолчала, прислушиваясь к себе. — С ним всё плохо?

— С ним всё хуже некуда. Сгорел заживо. А ты, как я понимаю, в контейнере оклемалась?

— Угадал.

Андрей вздохнул. Она слышала, как он зажигает сигарету — щелчок зажигалки, глубокий вдох, выпускание дыма в трубку.

— Нина, тебе нельзя так. Нельзя погибать в гневе. Ты же знаешь — эмоции усиливают огонь. Ты его спалила не специально, а просто потому, что разозлилась.

— Он хотел, чтобы я расплатилась телом, — сказала Нина ровно. — За пятьдесят рублей.

— понятно.

Повисла пауза. Андрей затянулся еще раз.

— Ладно. К делу. Есть работа. Заказ дорогой.

— Когда?

— Сегодня. Восемь вечера. Особняк на Уктусе. Презентация коллекции ювелирного дома «Овчинников». Бизнес-элита, чиновники, пара олигархов. Хотят шоу. Настоящий феникс, понимаешь? Не пиротехника. Не компьютерная графика. Живая легенда.

— Оплата?

— Пятьсот тысяч.

— Плюс бонус?

— Плюс бонус за зрелищность. Ты же знаешь этих старых козлов. Если им понравится — могут и накинуть.

Нина молчала. Прислонилась лбом к холодной стене ванной. Плитка была белой, с голубым узором, въевшимся в глазурь. Она помнила эту плитку. Она здесь уже сто лет. Или сто тридцать семь лет.

— Скажи им, что я не клоун, — сказала она наконец.

— Скажу, — голос Андрея стал мягче, почти отеческим. Почти. — Нина, тебе тридцать два по паспорту. Сколько по факту?

— Тридцать семь.

— Вот именно. Тебе не идет быть циничной. Ты слишком стара для такого.

— Это была шутка?

— Это был комплимент. Возраст — единственное, что мы не можем подделать. Подумай над заказом. Я перезвоню через час.

Она сбросила звонок. Вышла из ванной, прошлепала босыми ногами в комнату. На подоконнике, среди пустых бутылок, стояла фотография — единственная, которую она не сжигала после смертей. Девочка лет пяти, с русыми косичками, в красном пальто. Детдомовская фотография. Нина не помнила, кто ее сделал. Не помнила того дня. Но лицо на фото было тем же, что и сейчас в зеркале — только без шрамов, без пепла, без усталости.

Она села на край дивана, обхватив колени руками. За окном светало. Рассвет разливался по городу липким молоком, смешиваясь с выхлопными газами, дымом из труб, запахом мокрого асфальта. Где-то за домами, за кольцевой, за облаками, возможно, были такие же, как она. Другие фениксы. Она их не искала. Тридцать семь лет жизни, семьдесят две смерти — достаточный срок, чтобы понять: в этой истории не будет хэппи-энда. Не будет любви, которая вылечит. Не будет тайной организации, которая научит контролировать дар. Будет только деньги, пепел и очередное утро в чужом теле.

Она встала, подошла к шкафу — единственному, что сохранился еще с ее сороковой жизни. Черное платье. Всегда черное. Идет к пепельным волосам, скрывает шрамы. Она надела его, застегнула молнию. Накрасила губы — цветом запекшейся крови. В зеркале на дверце шкафа мелькнуло отражение: женщина, готовая к выходу. Только глаза слишком старые для этого платья.

Она еще не решила, пойдет ли на заказ. Но собиралась — по привычке. Потому что надо было платить за квартиру, за реестр, за лекарства, которые не помогали, но создавали иллюзию, что она обычный человек. В восемь вечера она войдет в особняк под взгляды тех, кто платит, чтобы посмотреть на чудо. Сложит крылья из пламени — единственное, что умеет по-настоящему красиво. Сгорит. Проснется завтра голая в сугробе или в чужой постели, или на помойке.

И это будет семьдесят третий раз.

В прихожей зазвенел ключ в замке.

Нина замерла. Рука, тянувшаяся к тюбику помады, повисла в воздухе. Она жила одна. И ключей никому не давала. Даже Андрей не имел ключей — они встречались в нейтральных местах, как агенты несуществующей разведки.

Замок щелкнул второй раз — дверь открылась.

Скрипнула петля. Шаги — осторожные, женские. Нина не оборачивалась. Смотрела в зеркало на дверце шкафа — оттуда было видно прихожую.

На пороге стояла женщина лет пятидесяти. Дорожная сумка через плечо — старая, кожаная, с медными заклепками. Тренч цвета хаки, мокрый от дождя. Лицо — усталое, но живое. Глубокие морщины у глаз, тонкие губы без помады, седина в темных волосах, собранных в низкий пучок.

И глаза. Два кусочка янтаря. Такие же, как у Нины, когда та смотрит в зеркало. И родинка над губой — на том же месте.

Нина медленно повернулась. Ладонь, еще минуту назад спокойная, вспыхнула слабым оранжевым — непроизвольно, как у испуганного ребенка. Она не могла это контролировать. Только когда боялась по-настоящему.

— Кто ты? — спросила Нина. Голос сел до шепота.

Женщина не вошла дальше. Остановилась в метре от порога, словно ждала приглашения. Или боялась, что Нина ударит. Сумку медленно опустила на пол — та стукнулась о паркет тяжело, с металлическим звоном внутри.

— Привет, дочка, — сказала женщина. Голос — низкий, прокуренный, с хрипотцой, очень похожий на Нинин. — Ты меня не помнишь. Но я тебя искала двенадцать лет.

Нина не двигалась. Только смотрела. Счетчик смерти за грудиной молчал — женщина не была угрозой. По крайней мере, смертельной. Но что-то другое, более древнее, чем инстинкт самосохранения, заставляло руки дрожать.

— Двенадцать лет, — повторила Нина. — С какого перепугу?

Женщина улыбнулась. И в этой улыбке было столько — усталости, боли, нежности, потерь, — что Нина вдруг поняла: эту улыбку невозможно подделать. Нельзя сыграть. Ее можно только прожить.

— Я — твой первый раз, — сказала женщина. — Тот самый. В шестнадцать. Только я не умерла. Я решила не возвращаться.

Тишина повисла в комнате такая густая, что можно было резать ножом. Где-то сверху тетя Зина переключила телевизор — зазвучала музыка из рекламы стирального порошка. За окном проехала мусоровозка, лязгнув баками. А в маленькой квартире на Хохрякова сто лет — или тридцать семь лет — одиночества треснули по шву.

Нина открыла рот, чтобы сказать что-то — злое, колкое, защитное. Но вместо этого вдруг села на пол. Прямо так, в черном платье, на холодный линолеум. Обхватила колени руками.

— Ты мать, что ли? — спросила она тихо.

— Мать, — ответила женщина. — Меня зовут Вера.

— Вера, — повторила Нина. Имя обожгло язык. — Вера. У меня была мать Вера. В документах детдомовских в графе «мать» было написано «Вера С.» Без фамилии. Я думала, они просто придумали.

— Не придумали. Я сама написала. Фамилию не помнила — менялась слишком часто.

Нина подняла голову. Посмотрела матери в глаза — в те же самые янтарные, с вертикальным зрачком.

— Зачем ты пришла? Через двенадцать лет? Через тридцать семь лет моей жизни? Зачем?

Вера — мать — феникс — медленно перешагнула порог. Сделала два шага к Нине. Остановилась. Протянула руку, но не коснулась.

— Потому что за тобой пришли другие, — сказала она. — И если я не научу тебя защищаться, ты умрешь в последний раз. Насовсем. И никто даже не заметит.

Нина сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

— Другие? Кто?

— Пепельные псари, — ответила Вера. — Охотники на фениксов. Я расскажу всё. Но сначала — дай мне чаю. И дай мне сесть. Я слишком стара для таких разговоров стоя.

Нина кивнула. Встала с пола. Пошла на кухню, заварила чай — заварку покрепче, сахара побольше. Руки не дрожали, но ладони все еще светились оранжевым.

Она поставила кружки на стол. Свою — с трещиной, мамину — с отбитой ручкой. Села напротив.

— Рассказывай, — сказала она.

И Вера начала.

Глава 2.

Чайник закипел и щелкнул выключателем.

Этот звук показался Нине самым громким, что она слышала за последние тридцать семь лет. Громче пожарных сирен, когда горел хостел на Чкалова — тогда она сгорела вместе с одиннадцатью пьяными студентами, и их крики еще месяц снились ей по ночам. Громче собственного крика, когда легкие наполняются дымом — тот звук она научилась игнорировать еще после десятой смерти. Громче тишины морга, где она просыпалась трижды, прикованная к каталке, и никто не слышал ее стука.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.