Евгения Арджент – Пепел и пламя (страница 1)
Евгения Арджент
Пепел и пламя
Глава 1.
Она проснулась от того, что мир стал жидким.
Холодная вода затекала в ухо, смешиваясь с чем-то липким и сладким — остатками кофе из выброшенного стаканчика, недельной давности. Нина лежала на спине, и каждое ребро отзывалось тупой болью на вдохе. Над головой — железная крышка контейнера, изрисованная граффити. Сквозь щель сочился свет одинокой фонарной лампы.
Торговый центр «Европа» спал. Только дождь — упрямый, ноябрьский, с мелкой ледяной крупой — выстукивал по металлу свой монотонный ритм.
Легкие горели.
Всегда горели. Каждое утро — как напоминание. Как будто внутри кто-то зажигал спички одну за другой — методично, безжалостно — и тушил их о ребра. Нина прижала ладонь к груди. Кожа под пальцами была неестественно горячей. И гладкой — ни одного старого шрама. Только новые, от вчерашнего от сегодняшнего? Она не знала, сколько прошло времени.
С козырька вытяжки, нависавшего над контейнером, сорвалась тяжелая капля. Шлепнулась на щеку, потекла к губе. Никотинка, подумала Нина. Грязная, горькая, с привкусом чужих ночей. Она не стала ее вытирать. Смысл? Тело и так было покрыто слоем сажи и неизвестно чего.
Она закрыла глаза, пережидая момент, когда память вернется.
Память всегда возвращалась урывками. Как плохо настроенное радио, которое ловит обрывки чужих разговоров, перемежаемые шипением. Сначала звуки. Потом запахи. Потом — картинка.
такси. Желтое, с треснувшим пластиковым окошком между водителем и пассажиром. Запах перегара — сладковатый, с хлебными нотками, — смешанный с дешевым освежителем «сосна». Лицо водителя в зеркале заднего вида: брови домиком, родинка на левой щеке. Спор о сдаче. Ей не хватило пятидесяти рублей. Он сказал: «Дорогая, может, расплатишься иначе?» Она ответила что она ответила? Что-то резкое, с матом. Потом — он дернул плечом, развернулся, и
Вспышка.
Не боль. Что-то большее. Ощущение собственного тела, сворачивающегося в молекулу — нет, меньше. В точку, в ничто, в ту самую сингулярность, о которой говорят физики. А потом — разжатие. Как пружина, которую отпустили. И этот контейнер. Сырой, вонючий, живой в своей отвратительной органике.
— Проклятье, — выдохнула Нина в потолок. Голос осел, превратился в хриплый шепот.
Она села. Шея хрустнула — сухо, как ветка под ногой. И тут же в лицо ударил холод. Ноябрьский Екатеринбург не церемонился с голыми женщинами. Нина нащупала в контейнере что-то пластиковое — обрывок упаковки, — прижала к груди. Жест бесполезный, но привычный. Стыд приходит только к тем, у кого есть выбор.
Волосы — рассыпавшиеся по плечам, спутанные в колтуны — вчера были каштановыми. Она помнила это точно. Красила их за два дня до смерти в дешевом салоне на Вайнера. А сейчас Нина поднесла прядь к глазам. Пепельные. С рыжим отливом у корней. Как будто огонь выжег всю краску, оставив только сердцевину — память о пепле.
Всегда так. Каждый раз новый оттенок. Как будто природа не могла решить, какой цвет больше подходит ее проклятию. Или издевалась.
— Семьдесят второй, — прошептала она, сверившись с внутренним счетчиком.
Счетчик никогда не врал. Он жил где-то за грудиной, под ключицей, — небольшое, тупое знание, которое нельзя было ни забыть, ни переписать. Тридцать семь лет жизни. Семьдесят две смерти. Она умерла впервые в шестнадцать, в подъезде собственного дома на Уралмаше. Передоз. Тогда она еще испугалась. Кричала, когда возвращалась, — голая, в сугробе, в феврале. Второй раз — в девятнадцать. Бывший парень перепутал дозу и любовь. Двадцать третий — в двадцать пять: машина на пешеходном переходе, водитель даже не затормозил. Сорок седьмой она запомнила особенно ярко — анафилактический шок в очереди за кофе. Она успела разбить кружку. Бариста, молодой парень с пирсингом в брови, потом плакал — думал, это он отравил. Нина хотела вернуться, сказать, что не виноват, но воскресла на другой улице города, идти было лень.
Люди умирают один раз. Нина — бесконечное количество. И каждый раз возвращается. Голой. В радиусе километра от места смерти. Как испорченный чек-поинт в игре, которую она не выбирала и которую нельзя удалить.
Она выбралась из контейнера, прикрываясь найденным полиэтиленовым пакетом — прозрачным, с розовой надписью «Всё для счастья». Ирония, достойная отдельной жизни.
Дождь хлестал по обнаженным плечам, собирался в ямках ключиц, стекал по позвоночнику в ложбинку между ягодиц. Нина сделала десять шагов к проспекту, потом еще десять. Босые ступни шлепали по лужам, перемежаемым битым стеклом и окурками. Центральный проспект спал — только редкие фары проносились мимо, не замедляясь. Никто не замечает голых девушек в три часа ночи. Или замечают, но предпочитают не замечать. Особенность этого города. И этого времени. И этой жизни.
До квартиры на Хохрякова было двадцать минут быстрым шагом. Она прошла их за пятнадцать, не чувствуя холода — только жар внутри. Остаточный жар. Как уголек, который забыли затушить.
Квартира встретила ее запахом застоявшегося табака и одиночества. Двадцать квадратов, кухня совмещена с комнатой, иконостас из пустых бутылок на подоконнике — «Балтика 9», «Цимлянское», дешевая водка из магазина у дома. Ключи она не брала — сгорели вместе с джинсами. Но дверь поддалась с третьего удара плечом. Дерево жалобно скрипнуло, косяк треснул. Соседка сверху, тетя Зина, не выглянула. Привыкла. Или не слышала за телевизором — оттуда доносились приглушенные звуки ток-шоу про измены и наследство.
В ванной Нина встала под душ, не дожидаясь, пока нагреется вода. Ледяные струи ударили в макушку, потекли по лицу, по шее, смывая сажу, копоть, чужие запахи. Вода у ног сначала была черной. Потом серой. Потом прозрачной.
Кожа под струями светилась. Буквально. Слабым оранжевым светом, пульсирующим в такт сердцу. Как уголек под пеплом. Нина знала: пройдет часа через два. Тело остынет, свечение уйдет, останутся только шрамы — новые, тонкие линии на груди, на животе, на внутренней стороне бедер. Следы последнего горения. Они побледнеют через неделю. Исчезнут через месяц. Но боль — та самая, в легких, — останется навсегда.
Она выключила воду, постояла секунду, прислушиваясь к себе. Внутри было пусто. Не в смысле депрессии или усталости — пусто в прямом, физическом смысле. Как будто кто-то вычерпал всё содержимое ковшом, оставив только стенки. Она знала это чувство. Оно приходило после каждой смерти. И уходило вместе с первым глотком кофе, первой сигаретой, первым человеческим словом.
Нина подошла к зеркалу, висевшему над раковиной на двух шурупах — третий давно выпал.
На нее смотрела чужая.
Тонкая, до прозрачности. Ребра проступают сквозь кожу, как клавиши пианино. Глаза — два кусочка янтаря, вставленные в оправу темных кругов. Вертикальный зрачок — наследие огня — едва заметен, если не присматриваться. Только родинка над губой осталась той же. Только счетчик смерти. Всё остальное менялось от раза к разу. Возраст — она видела себя то на двадцать, то на тридцать пять, то однажды, после пятьдесят девятой смерти, на шестнадцать — точь-в-точь как в первый раз. Черты лица — разрез глаз, форма носа, изгиб губ. Иногда — она заметила это после сорок восьмой смерти — даже пол. Два месяца она прожила мужчиной. Два долгих месяца, пока не сгорела в пожаре в общежитии. Проснулась снова женщиной. И почему-то обрадовалась.
Только память оставалась неизменной. Тяжелый багаж из семидесяти двух смертей, тридцати семи лет, сотен лиц, тысяч имен, десятков тысяч дней, которые некому было рассказать.
Нина отвела взгляд от зеркала. Хватит.
Она вытерлась полотенцем, которое висело на батарее со вчерашнего — не, с позавчерашнего? — утра. Полотенце помнило еще ее сорок восьмую инкарнацию. Тогда она купила целый набор — два банных и одно для рук, с вышитыми ромашками. Ромашки давно облезли, ткань посерела, но Нина не выбрасывала. Единственная вещь, которая пережила больше смертей, чем она сама.
В ванной на стиральной машине стоял огнеупорный сейф — маленький, красный, купленный после того, как десятая смерть спалила вместе с ней и телефон, и документы, и ключи. Теперь Нина всегда прятала телефон туда, прежде чем идти на шоу. Сейф она крепила к трубе холодной воды тяжелым замком — от воровства не спасет, но от огня — да.
Она открыла сейф, достала телефон. Экран загорелся, и первое, что она увидела, было уведомление.
«Эко-Феникс Инк.»: ежемесячный платёж за регистрацию в реестре возрождающихся — 5000 руб. Просрочка 7 дней. Для продления доступа к медицинским услугам и государственной защите пожалуйста внесите оплату.
Нина усмехнулась. Пять тысяч. Чтобы государство знало, что она снова жива. Чтобы не выписывали свидетельство о смерти каждый раз — бюрократический ад для женщины, которая умирает чаще, чем меняет сим-карту. Пять тысяч — чтобы полиция не задавала вопросов о том, почему у одной гражданки двадцать три паспорта на одно имя, но с разными датами рождения.
Она хотела смахнуть уведомление, но телефон завибрировал снова. Входящий вызов. Андрей.
Нина глянула на время — 5:42 утра. Андрей никогда не звонил так рано, если только Впрочем, если только — она уже знала.
— Да, — ответила она, прислонив трубку к уху.