На фронте Мария четыре года спасала жизни солдат, немало повидала боли и страданий, видела, как умирают от ран юные, только окончившие школу, молодые солдатики, ещё не пожившие, не узнавшие жизни, женской ласки и семейного счастья. В забытье раненые звали её «мамой», «сестрёнкой» и она отвечала им, успокаивала, гладя по голове. Она видела, как, лишившись ног или рук, сходят с ума крепкие мужчины, как отказываются жить и не живут, превращаются в тени – подобие человека. Тогда она старалась подбадривать раненых, в свободную минуту писала под диктовку письма для родных, понимала, что только связь с любимыми их удержит от отчаянья.
Теперь же не было сил жить и у неё, и подбодрить тоже было некому. Очнулась в белой просторной палате, услышала восторженный голос с соседней кровати:
– А я всё гадаю: Мария Терехова али нет. Уходила девкой, цыплёнком желторотым, а теперь и не узнать – бабонька статная, городская, даже лицом изменилось.
Мария повела кругом глазами, увидела соседку Анну Ильиничну, дородную женщину с большими грудями, лежащими на большом круглом животе. Та сидела на постели и жевала калач. Сил ответить или улыбнуться не было, женщина устало прикрыла веки.
– Так сказали, у тебя другая фамилия. Замуж, что ли, выскочила?
Анне Ильиничне не терпелось расспросить обо всём, но ей помешали. Мелькнувший в проёме белый халат врача приткнул разинутый рот Ильиничны, она смирно легла на кровать и затихла. Врач взял стул, поставил напротив кровати Марии, сел, немного наклонившись корпусом вперёд. Глаза его были пронзительно серыми, как вешний лёд, холодными и прозрачными, из уголков глаз разбегались длинные лучики морщинок, нервно трепетали крылья широкого немного горбатого носа, мелкая щетина с проседью пробилась на щеках, вид у мужчины был усталый. Он смотрел не строго, глаза его улыбались по-доброму, по-отечески.
– Ну как вы себя чувствуете?
Женщина пожала плечами.
– Дед Шульга, что вас привёз, сказал: вы искали больницу и врача. Ко мне, стало быть, рвались…
Мария утвердительно кивнула и неуверенно выдавила, стараясь говорить чуть громче осипшим голосом:
– Я устроиться хотела на работу. Я умею… Всю войну медсестрой в полевом госпитале служила.
Мужчина задумчиво потёр руки, потом внимательно посмотрел на молодую женщину, сомкнул кисти в замок, что-то поискал глазами на белой известковой стене над головой Марии:
– Свободных рук у нас, действительно, не хватает. У нас даже истопником работает Марфа. Работа, конечно, не женская. Но куда деваться-то? Ей детей нужно кормить, на мужа похоронку ещё в 43-м получила. На такую должность хотелось бы мужика, а не бабу, да в селе остались старики да калеки, с фронта пока не многие вернулись. А что касается людей с медицинским образованием… Сами понимаете, нынче найти медиков крайне сложно. Но… тут надо подумать…
Мария словно в бездну ухнула, стало пусто и непонятно, она даже не слышала, что говорит ей врач. «Вот оно как, на передовой под обстрелами выжила, а теперь в родном краю сгину…» – отчаявшись, подумала женщина и судорожно сглотнула подступившие слёзы. Родители Марии уже были немолоды, сильно болели, хотя всё ещё трудились в колхозе. Колхозники жили впроголодь. Кто держал хозяйство, ещё как-то выживал помаленьку. Им не полагалось никакого пайка – трудились во имя победы, зарплат не видели и работали за «трудодни»; получается, что вырастили на огороде, тем и питались. И хорошо, если от колхоза выделят мешок муки или крупы какой, значит можно было ещё немного протянуть. Старикам Марии приходилось туго. А тут ещё и дочь сядет на шею. Она понимала, что без работы у неё не будет пайка, положенной медицинским работникам. Как тут быть? Как прокормиться?
– Да я хоть сейчас!..
– Нет. Давайте сделаем так, – послышался откуда-то издалека тёплый и строгий голос врача. – Пока вы будете нашей пациенткой. А как только встанете на ноги, тогда и разговор будет другой.
С этими словами мужчина встал, поставил на место стул, обернулся и виновато проговорил:
– А зовут меня Пётр Алексеевич Чернышов, – с этими словами он исчез в темноте коридора.
Всё это время Анна Ильинична внимательно слушала разговор, и как только врач скрылся за дверью, едко усмехнулась:
– Ох, и противный Петька! – Мария удивлённо вскинула глаза, а соседка втайне порадовалась нечаянному вниманию и с воодушевлением продолжила: – Говорила ему: «Сделай мне операцию, сил моих нет, не могу больше!» А он: «Нет!», и всё тут. А что ему стоит-то? Ведь он отличный хирург, в городе работал, умеет такие операции делать.
– Какие? – насторожилась Мария.
Женщина удивилась, вскинула свои редкие рыжие ресницы, пронзила Марию презрительным взглядом белёсых рыбьих глаз:
– Как это «какие»? У меня четверо ребят! С этими разбойниками сладу никакого нет. Мне куды пятого? Мужик мой, вон, с войны вернулся инвалидом! Как воспитывать я буду такую ораву? А Петька заладил своё: «Это противозаконно!» – и всё тут. Лучше бы к Прасковье обратилась, она повитуха знатная, быстро бы управилась. А я доверилась врачу, а он вона как поступил!
Мария брезгливо отвела взгляд, сердце защемило.
– Вот теперь дохаживаю. Вчерась подхватило так, думала рожу прям на улице. Покуда добежала чуть не померла от боли. Ан нет, говорит, такое бывает, ещё маленько похожу. Так куды ходить? Вона пузо на лоб лезет! Распёрло вширь, ужо в проём не пролажу!
– Радуйся, что дети есть. Кто-то всю жизнь мечтает, а их нет…
Ильинична, не поддержанная в разговоре, недовольно хмыкнула и отвернулась к стенке. На самом деле, баба больше боялась не пятого ребёночка родить, а то, что мужик её узнает, что ребёночек этот от пастушка Ерошки, коего «дурачком» кличут. И забьёт тогда Аннушку муженёк костыльком своим до самой смертушки…
… Горько было Марии. Теперь же оставалось одно: жить и надеяться, что муж её, Алексей, вернётся пусть калекой, но живым. Она встретилась с ним на фронте, он тогда был тяжело ранен, какие могли осколки извлекли, а что глубоко в теле застряли – не тронули. Так с осколком у сердца Алексей и воевал. Было это после Курской битвы. Потом отправился из госпиталя на фронт и в августе 44-го пропал без вести. С тех пор Мария считала дни, отправляла письма в разные инстанции, разыскивала мужа, как могла. Верила, что он живой, сердце подсказывало ей, что наступит день, и Алексей вернётся, отыщет её в далёкой сибирской деревеньке, о которой она так много ему рассказывала.
Вечерело. Из углов комнаты поползли зыбкие тени, мебель проваливалась во мглу, но тикали часы на стене, а в трубе гудел ветер, и живые звуки касались этой пропасти небытия. Стало прохладно, сквозило от приоткрытой двери.
Бабушка Агафья пришла по сумеркам, потянула легко поддавшуюся дверь и удивилась не рачительности хозяйки, но увиденное заставило её ахнуть. На полу под образами в беспамятстве лежала Серафима. Что она только не делала, чтобы девушка опамятовалась: и трясла её, и по щекам хлестала, и водой обливала – всё было бесполезно, девчонка словно окаменела в горести.
Кинулась в двери и скоро уже была у ворот самохинского дома.
– Матвей Егорыч, Матвей! – кричала бабушка, спешно перебирая больными ногами по вязкой грязи.
Ухватившись за перилла, она тяжело поднялась по высокому крыльцу и в дверях столкнулась с Дмитрием.
– Ох, сынок, ты как раз кстати. Кликай брата своего, помощь нужна!
– Так ты скажи, бабушка, что приключилось?
Агафья никак не могла перевести дух, опёрлась о перилла крыльца, пытаясь отдышаться, и между тем полушёпотом повторяла:
– Серафима там… С девкой плохо… Лежит на полу и жизни не кажет! Так её бы в больницу. Я уж не знаю!
– Пойдём уж… Или, может, Гнедка запрячь?!
Бабушка растерянно смотрела на Дмитрия, ожидая его решения. Было холодно стоять на крыльце: ветер дул с реки и становился сильнее, тянуло сыростью. В сенях послышался топот и сердитый голос Матвея Егорыча:
– Ну, кого там нелёгкая принесла? – в проёме показалась седая кудлатая голова старика, он немного опешил. – Агафья?! Ты чего это в такую непогоду по гостям? А то проходи! Не стой на улице! Как раз к чаю.
Бабушка было открыла рот, чтобы всё объяснить, но увидев, что Дмитрий спустился с крыльца, отмахнулась и поспешила следом. За широким шагом высокого парня было трудно поспевать, Агафья семенила за ним, как привязанная. Переулок преодолели быстро.
Серафима лежала всё так же на стылом полу, в тусклом электрическом свете её фигура казалась безжизненной: бледное лицо, холодные ладони, а грудь вовсе не поднималась. Дмитрий ощупал пульс на шее и спокойно проговорил:
– Жива она.
Бабушка мелко перекрестилась, глядя на божницу:
– Слава те Господи, я уж думала…
– Давай-ка к тебе отнесу, приглядишь за ней?
Бабушка вмиг сорвала с постели шерстяное одеяло:
– Кутай получше, а то ишшо простынет девка.
Он удивился тоненькому и невесомому телу, оказавшемуся в его руках. Только сейчас, при близком рассмотрении, он заметил, что её щёки глубоко впали, а под веками пролегли тёмные полосы случившегося горя. Дыхание не было слышно, лишь еле ощутимо, положи пёрышко на губы, и оно даже не шелохнётся.
Мелкий дождик моросил, время от времени сбиваемый порывами ветра. В окнах домов горел свет, в загонах под крышками мычали коровы и телята, блеяли овцы, заливались лаем собаки, встречая запоздалых прохожих. Грязевое месиво чавкало и хлюпало при каждом шаге. Дмитрий не выбирал дороги, шёл наощупь уверенно. Агафья пустилась почти бегом, спешно открывала парню калитку, потом двери, сдвинула в сторону домотканые половички.
