Евгения Афанасьева – Семь процентов надежды (страница 13)
Вот солнце — тёплое, даже жаркое, особенно если попадает на тёмную ткань толстовки. Вот лавка — холодная, шершавая, хлопья краски цепляются за пальцы. Спине холодно, лицу тепло. Вот ветер — шевелит чёлку, сдувает на нос выбившуюся из косы прядь. Запахи — мокрый асфальт, опавшая листва, яблоки. Музыка окутывает коконом, прячет от мира. Птичка на ветке — маленькая, серая, с белыми полосками на крыльях. Безмолвник опутывает яблоню — обстричь бы, а то задушит.
...и никаких вспышек, никаких паутинок чужого внимания, никаких искр чужой радости в глазах и кончиках пальцев.
Хорошо-то как.
В кармане несколько раз дрогнул телефон; Ивка вытащила трубку, чуть не выронив конверт от Ядзы.
Вит.
«Скоро освобожусь. В час где обычно?».
Ивка занесла палец над клавиатурой. Если потеряться в сквере ещё ненадолго, а потом дойти пешком... да, как раз.
И никаких трамваев.
«Да, в час где обычно», — отстучала она ответ. Спрятала телефон, подняла голову к солнцу и прикрыла глаза, растворяясь в солнечном свете. Спустя какое-то время поднялась с лавки, отряхнула джинсы от краски. Выходя, на секунду задержалась под аркой, но уже не ждала волшебной капли на кончик носа. Просто... чуть сбавила шаг.
Флейта и скрипка мурлыкали в наушниках.
Вверх по улице Героев-Каменщиков — крутой склон, ещё немного, и понадобилась бы лестница; по одну сторону улицы — старые дома, узкие окна, затейливые узоры лепнины; по другую — кварталы середины века, строгие, серые, с натянутыми на балконах верёвками. Белая простынь хлопает на ветру. Детский смех пробивается сквозь наушники, отдаётся мурашками в спине.
Светофор переключился на зелёный, Ивка перешла улицу. Асфальт сменился горбатой брусчаткой, впереди — широкий, прямой бульвар, с растрёпанными клумбами посередине. Высокие липы медленно роняли листья на мостовую.
Ивка подошла к первой клумбе.
На Радима VI людей всегда много — чужие взгляды скользили по Ивке, как по части пейзажа, отдавались тяжёлым эхом где-то в затылке. Ивка подошла к клумбе, до рези в глазах вгляделась в яркие пятна цветов.
Смотри — гортензии, пушистые метёлки лисьего хвоста, жёлтый золотарник... красиво же, да?.. Смотри, не отвлекайся!..
...знакомое ощущение — будто в прохладный осенний воздух плеснули что-то тёплое, бархатное. Ивка подняла голову, улыбнулась. Вит!
— Привет!
...ты пахнешь бумагой — твоими бесконечными нотами, заданиями для учеников, набросками для «Акцента»; чуть влажной шерстью от пальто и шарфа; немного — имбирём в сахаре, жгуче-сладким, осенним, чтобы не простудиться... а ещё — радостью от встречи, чистой, искренней; и немного — усталостью, связки дрожат в горле, в них ещё бьются упражнения и распевки...
Вит обнял её, словно укрыл, спрятал в пальто. Ивка улыбнулась, пряча лицо.
— Как ты? — спросил. — Как тебе... вчера?
...снова перед глазами — вспышки, искры, в кончиках пальцев — иглы, пузырьки; эхо чужого восторга в ушах, золотые струны из зала в душу и обратно...
Ивка подавила нервную дрожь. Улыбнулась, глядя Виту прямо в глаза.
— Замечательно!..
...скажи я тебе правду — поверишь?.. сама себе ведь не верю...
— Тогда, может, что-нибудь ещё разберём? На два голоса или целиком для тебя?..
Вит взял её за руку. Медленно перебрал пальцы, переплёл со своими. Тепло его ладони обжигало.
— Знаешь, — выдавила Ивка, — может, пока оставим как есть? Я бы привыкла немного...
Укол сомнения под рёбрами; короткий, быстрый, настороженный взгляд. Недоверие тенью скользнуло по лицу: на долю секунды сдвинулись брови, в серых глазах вспыхнули и погасли тёмные искры...
Ты знаешь, что я тебе вру, да?..
Конечно, знаешь.
Прости.
— Ну... как хочешь, Ив. Пойдём, прогуляемся. Может, до Дзенека пешком?
— Ну нет, — покачала она головой. — Тогда точно опоздаем, и Март нас заязвит насмерть.
Он чуть потянул её вперёд — пойдём, не отставай!.. Вон, смотри, кот спит в витрине! А вон там, гляди, круглое окно под самой крышей, наверное, мансарда... Хотела бы я жить под крышей, а ты? А я жил, так себе история!.. Когда только в Римевец переехал, снимал угол...
...можно немного расслабиться, дышать — чужие взгляды скользят по ним с Витом, как по части пейзажа, равнодушно или с лёгкой полуулыбкой; тепло Вита рядом — как бархатный плащ, наброшенный на плечи, окутывает, защищает, и тает, наконец-то тает игла недоверия, коловшая где-то под сердцем... Хочешь, посидим где-нибудь? Хочу, конечно!..
Веранда кафе, ещё не закрытая на зиму. Чашка — облако взбитых сливок, запах корицы; рядом — ломоть яблочного пирога, кисло-сладкая начинка, тесто крошится под вилкой. В белом фарфоре отражается закат — рыжие, жёлтые, красные полосы.
— Пора, наверное, — вздохнула Ивка, расправившись с пирогом. — Пока доедем...
Даже трамвай показался худо-бедно... переносимым: Ивка прижалась к Виту, заткнула одно ухо наушником. Второй протянула ему. Так и ехали — в одном ухе мелодичный напев, во втором, контрапунктом, биение Витова сердца, — почти до конечной.
В переулках у порта вечерами почти никого. Слышно, как шумит река, бьётся в обрывистый берег. Ивка вдохнула холодный, сырой воздух, потянула Вита за руку — пойдём скорее, нас уже, наверное, ждут.
Парковка перед бывшим портовым пакгаузом забита, как всегда: Дзенек уже несколько лет чинил здесь машины. Сначала для друзей и знакомых, потом как-то незаметно оброс клиентурой.
На первом этаже развернулась ремзона, а наверху Дзенек обустроил своё жильё... ну и что-то вроде базы для «Акцента».
Вит приоткрыл воротину перед Ивкой; она скользнула внутрь, вдохнула привычный запах — резкий, химический, но приятный. Нагнувшись, прошла под машиной на подъёмнике, свернула за угол и поднялась по лестнице на чердак. Лёгкие шаги Вита слышались следом.
— А, явились наконец, — хмыкнул из угла Март.
...что-то жгучее, едкое, перцем прыгнуло на язык.
— Договаривались же к восьми. Мы и пришли к восьми, нет?
За спиной — как порыв ледяного ветра, Ивку продрало мурашками.
Она отошла чуть в сторону. Скользнула в угол, забралась на диван, сбросив ботинки. Подобрала под себя ноги, сжалась в комок.
— Ты чего, Рыж?
Едкая щёлочь недовольства схлынула, оставляя под собой чистое, искреннее беспокойство.
— Подмёрзла, пока от трамвая шли, — откликнулась Ивка. — Вы тут как? А где Андраш? Концерт же завтра...
— Я звал, — пожал Март плечами. — Но он сказал, что лучше завтра всё прогонит. Тем более что сет-лист мы всё равно особо не меняли...
Дзенек вынырнул из кухонного угла. Улыбнулся:
— Ива! Вит!..
...тепло. Просто тепло — простая радость от встречи. Ивка даже прикрыла глаза от удовольствия.
— ...а что бы ты предложил? У нас из нового особо и нет ничего...
Воздух словно зазвенел, как перед ударом.
— Почему бы это?..
Голос Вита звучал подчёркнуто ровно, скучно — но под скукой дрожала скрытая злость. И... страх?.. Ивка задержала дыхание. Смотрела то на одного, то на другого. Март развалился в любимом кресле, гитара лежала на коленях, отзывалась тихим, едва слышным звоном, когда он проводил пальцами по струнам. Вит прошёл к Ивкиному дивану, сел рядом. Приобнял её — но Ивка невольно сжалась под его напряжённой рукой.
Мартон снова взялся за гитару, провёл пальцами по струнам. Туго натянутая сталь отозвалась тихим звоном, плавно перетёкшим в мелодию: динь-дон, звенели струны флажолетами — как колокол на часовой башне Кёльце, маленького, их с Мартом родного Кёльце...
Ивка обхватила колени руками, положила на них подбородок.
— Даже не знаю, почему, — хмыкнул Март. Гитара откликнулась четырьмя нотами вокзальных уведомлений. — Я тебе недели две как пару новых идей скидывал... ты глянул?
Вит провёл рукой по Ивкиным волосам, медленно перебрал пряди — как будто нужный аккорд подбирал.
— Занят был. Учеников набирал. С Ивой её дебют репетировали. Могли бы... быстрее справиться, если бы на всех репетициях полным составом были. Ты так не думаешь?
— Учеников, значит... Да, было бы неплохо. Студию оплачивать недешёвое удовольствие. Хорошо, что хоть мы с Дзенеком...
Вит выпрямился. Жгучей обидой словно плеснул во все стороны.