Евгений Жаринов – Библиотека Дон Кихота (страница 29)
Полюбовавшись авто, жена пошла дальше, во тьму.
А Воронов решил постоять еще немного с этим железным свидетелем того уже ставшим таким далеким 74-ого года.
Спереди автомобиль скалился своей длинной радиаторной решеткой и хромированными клыками.
«Бьюик» создали задолго до эпохи тотальной безопасности, когда железо и хром заменили на упругий и пошлый пластик, словно вырвав у зверя все передние клыки, нацепив взамен безопасный намордник.
Казалось автомобиль готов распугать своим видом все эти прилизанные, похожие на мыльницы, современные городские средства передвижения. Он напоминал бандита, оказавшегося по ошибке в старшей группе детского сада. Своей радиаторной решеткой и хромированным бампером с двумя огромными клыками «Бьюик» словно продолжал упорно вгрызаться во тьму и непроницаемую толщу времени.
Эту машину еще не успели приручить, не успели вконец заездить.
Спереди «Бьюик» действительно казался совершенно новым и по-молодому агрессивным. Он не хотел сдаваться, ржаветь и отправляться на свалку к своим собратьям.
Это был самый настоящий рок-н-ролл, воплощенный в металле, покрытом стильным темно-вишневым лаком да еще увенчанный белой крышей.
Стильно, сексуально, агрессивно, молодо! Страницами, вырванными из журнала «Америка», в 70-е обклеивали стены студенческих общежитий, и на этих фотографиях обязательно красовались агрессивные металлические формы: живые, яркие, необычайно музыкальные, зовущие к свободе, счастью, бессмертию.
С таким звериным оскалом, навечно отлитом в хроме, только и оставалось, что жадно пожирать пространство, мысленно вдавливая педаль газа в пол и с бешеной скоростью в 200 км/час, заодно всасывая в себя быстро текущее время, воздушным потоком несущееся тебе навстречу.
Перед Вороновым в турецкой ночи предстала самая настоящая машина, машина времени, которой, казалось, было все нипочем.
Воронов вдруг вспомнил о своем друге, о папаше Шульце, который уже успел отправиться на свалку ржавого металлолома, в отличие от этого «бьюика». Вспомнил о том, что стал за эти тридцать лет полным сиротой и теперь на свете не осталось никого, кто знал бы его, Воронова, младенцем, едва появившимся на этом свете. С разницей ровно в 20 лет он видел агонии матери и отца. Он сидел сначала у тела покойной матери, умершей в общей палате переполненной до отказа советской больницы. Только перед самой смертью палату все-таки решили освободить. В момент агонии мать выгнала его из комнаты, где ей предстояло встретиться со смертью, но ему все-таки удалось показать ей фотографию сына, которому к тому моменту не исполнилось и года. Агония на доли секунды отступила, и мать улыбнулась. А затем вновь страдания, мать выгнала его, и он закрыл за собой тяжелую дверь. Вернулся лишь тогда, когда все кончилось. Вот тогда-то он и увидел ее, матери, искореженное болью тело. Потом он заметил, что с руки у покойницы успели снять дешевые часики фирмы «Чайка». Кто успел заглянуть сюда, в палату скорби, раньше сына, так и осталось загадкой. Может быть рядовой воришка, какая-нибудь тетя Глаша-уборщица, а, может, и сам Харон решил заранее побеспокоиться о плате за перевоз. Воронов не стал вдаваться в подробности. Ну их — часы «Чайка». Пусть лодочник по ним теперь опоздавших корит, грозно на циферблат корявым пальцем показывая, мол, не задёрживай, не задёрживай давай — вон толпа какая выстроилась…
А потом, через 20 лет, он так же сидел в маленькой однокомнатной квартире рядом с трупом отца. И тело отца точно так же искорежила боль и страдание. Приехали сразу две труповозки и устроили прямо в коридоре чуть ли не драку: каждый смотрел на вновь представившегося как на статью дохода: сколько отвез за день — столько и заработал: поголовная коммерсализация смерти, что-то вроде маршрутного такси на тот свет. 20 лет назад это была бабка со шваброй, которая не побрезговала дешевыми часиками, а сейчас счет шел на кругленькую сумму. Воронов вспомнил, что в каком-то уездном городке конкурирующие труповозки устраивали даже друг другу аварии на шоссе, отбивая, таким образом, конкурентов и попутно опрокидывая мертвых прямо в придорожную грязь.
Но тогда в квартирке, где отец и встретил смерть, каждый из подручных Харона упрекал другого в том, что он самозванец, а не настоящий перевозчик из морга. Наконец истину восстановили, победители, не стесняясь присутствия сына и четвертой по счету жены покойного, упаковали отца в простыню и так, в простыне, стали проносить через узкий проход в коридоре, пару раз ударив мертвого об угол и дверной косяк. Воронов скорчился от боли, словно это его шарахнули головой о стену. Он смотрел на все, как на театр абсурда, будто одеревенев слегка. Подумал, что душа покойного где-то здесь, рядом, молчаливо наблюдает за тем, что творят с телом эти клоуны, в котором она, душа, квартировала последние семьдесят лет с хвостиком. Эти клоуны, наверное, и показывали сейчас наглядно Воронову, как душа, с какими мучениями еще несколько часов назад съезжала с опустевшей квартиры, ударяясь о печень, о сердце, о мозг, путаясь в кишках и внутренностях, пытаясь из последних сил взлететь к самому потолку в виде невидимого детского шарика, закаченного газом гелием и обрести наконец свободу.
Отец развелся с матерью, когда Воронову было лет 10, не более. Все эти годы родители виделись крайне редко и стали совсем чужими. Но в их предсмертных агониях проявилось нечто неуловимо общее, нечто такое, что их все-таки когда-то очень сблизило. С разницей в 20 лет каждый из родителей на смертном ложе «станцевал» с посланным к нему лично ангелом смерти, свой танец, танец одиночества и тоски, танец боли и страдания, станцевал свой рок-н-ролл, как и положено стиляге далеких 50-х.
Воронов понимал, что смотреть сразу после смерти на тела своих родителей грешно, но ничего не мог с собой поделать. Он бы и не смотрел, он бы попытался даже избежать этого опыта, но у судьбы, наверное, были на этот счет свои планы.
Сразу после смерти матери Воронов словно впал в детство. Здоровый, образованный, остепененный даже, 30-ти летний мужик вдруг принялся собирать коллекции машинок. Тогда, в 80-е, это был страшный дефицит. Воронов тратил последние деньги, встречался с коллекционерами, пропадал подолгу вне дома, терпел косые взгляды жены и тещи, но ему очень хотелось собрать как можно более полную коллекцию автомобилей 50-х годов и почему-то в основном американских.
Потом он понял, что подсознательно это шло из детства, когда отец и мать жили вместе.
Как-то в их комнате в коммуналке на улице Марии Ульяновой в доме 14 на пороге появился слегка под хмельком отец. В широкополой шляпе, в габардиновом пальто с накладными карманами, в двубортном костюме, в черной рубашке и в белом шелковом галстуке. В руке у отца был зажат проспект с выставки американских автомобилей, проходившей в Москве. Оттепель. Хрущев слетал только что в Америку и привез оттуда безумную идею засеять всю Россию кукурузой.
— На, — сделал широкий жест отец, — это тебе!
И протянул проспект пятилетнему сыну. И Женя Воронов увидел самое настоящее чудо: Кадиллак эльдорадо, Студебекер гоулд хок, Шевроле бель эр, Плимут гран фьюри, Форд краун Виктория буквально заворожили взор пятилетнего мальца. Все эти красавцы были выкрашены к тому же в какие-то немыслимые цвета: брызги шампанского, пьяной вишни, в цвет морской волны и прочее, прочее, прочее.
Но вершиной этой коллекции оказался знаменитый Кадиллак биориц, выполненный в каком-то невероятном космическом дизайне, с острыми высокими крыльями и круглыми огромными кроваво-красными габаритами с изображением серебряной галочки посередине. Это был невероятно броский, типично американский китч. Но пятилетний Женя Воронов и не подозревал даже о существовании такого слова. Дело в том, что в этом так называемом китче было уж слишком много типично детского, наивного, радостного.
Пока он жадно вглядывался во всю эту красоту, столь не похожую на их скромный и даже убогий быт, на ту серость, что царила за окном, мать с отцом сначала тихо ругались о чем-то, спорили, потом принялись целоваться, поставили пластинку и пустились кружиться в танце под шлягер тех лет из «Серенады солнечной долины», выплясывая что-то вроде африканской буги-вуги.
Молодые, счастливые, здоровые, родители в воображении Воронова так вечно и кружатся на фоне бесподобного, неподражаемого в своем детском китче, космического Кадиллака биориц, белоснежного, как первый выпавший снег, покрывший горные вершины близ поселка Чамюва, странно созвучного знаменитой джазовой теме «Чатаногачучу».
Словно очнувшись от сна, Воронов решил осмотреть «Бьюик» 74-ого со всех сторон. И боевой настрой профессора сразу сник, испарился. Сзади были видны следы ржавчины. Металл «Бьюика» начала жрать ненасытная коррозия. «Что? — подумал невольно Воронов. — Хвост все-таки прищемили?»
Это был знак! Знак Смерти! И от неё никуда было не деться.
Он поспешил во тьму вслед за женой. «Словно Орфей за Евридикой», — невольно прозвучало в профессорского голове.
Зачем он начал писать этот роман о Дон Кихоте? Зачем? Зачем надо было делать главного героя своим alter-ego, да еще наделять его собственным именем? К чему вся эта литературщина? Какая-то Книга! Дешевая мистика и не более того. А эпизоды с членовредительством просто искусственны и не имеют ничего общего с реальной жизнью: намеки на популярных писателей просто оскорбительны и могут вызвать у читателя подозрение в зависти, в зависти к чужой более удачливой писательской судьбе.