Евгений Жаринов – Библиотека Дон Кихота (страница 31)

«Ну что ты со мной делаешь, — думал Воронов. — Зачем я тебе сдался? Мне 50. У меня все более или менее хорошо. Ты уже из меня всю душу вынул. Я и так про себя всем такое нарассказал, что перечитывать страшно. Оставь меня. Оставь. Прошу. Оставь».

Воронов сделал отчаянную попытку заснуть. Но у него так ничего и не вышло. Роман не отпускал.

«Ну ты же уродец! — проклинал Его в сердцах Воронов. — Ты же какая-то пародия. Ну какой ты, в самом деле, Роман? Я же как профессионал знаю, что такое настоящая Книга. Ты на нее совершенно не похож. Мне стыдно, стыдно, что я пишу тебя. Понял? Стыдно. Проваливай! Я спать хочу.»

И вновь предпринята еще одна попытка забыться сном.

И вновь неудача. Роман не сдавался. Он проник даже в Сон. Воронову снилось, как он беседует со своим коллегой Сторожевым, беседует о завещании не совсем выдуманного профессора Ляпишева.

Знаменитая 43 глава первого тома романа «Дон Кихот»

Дон Кихот повернул голову и при свете луны, которая заливала все своим сиянием, увидел, что кто-то подзывает его из слухового окошка. А окошко это тут же показалось ему большим окном с золоченой решеткой, и его безумному воображению тотчас же представилось, как и в прошлый раз, что прекрасная дочь владельца замка, охваченная страстью к нему, снова добивается его любви.

— Моя госпожа, — послышался голос служанки, — просит только, чтобы вы протянули ей одну из ваших прекрасных рук, — ибо одно прикосновение к ней сможет успокоить убийственную страсть.

— Примите, сеньора, эту руку или, лучше сказать, этот бич всех злодеев на свете. Примите руку, к которой ни одна женщина еще не прикасалась. Я протягиваю ее вам не для того, чтобы вы ее облобызали, — нет, посмотрите на сплетение сухожилий, строение мускулов, ширину и крепость жил; судите же теперь, какой силой должна обладать рука, у которой такая кисть.

— Сейчас мы увидим это, — раздалось в окне.

— Мне кажется, что ваша милость не гладит мне руку, а трет ее тёркой. Не обращайтесь с нею так сурово: она не виновата в страданиях, которые причиняет вам моя холодность. Не следует обрушивать на столь малую часть моего тела весь ваш гнев. Знайте, что кто любит не должен мстить так жестоко.

Дон Кихот стоял во весь рост на Росинанте, просунув руку в слуховое оконце, и кисть его руки была привязана уздечкой к дверному косяку; он пребывал в великом страхе и тревоге, так как при малейшем движении Росинанта он мог повиснуть на одной руке: поэтому он боялся пошевелиться и надеялся только на то, что Росинант так спокоен и терпелив, что сможет простоять неподвижно хоть целый век.

Наконец, догадавшись, что он привязан и что дамы ушли, Дон Кихот вообразил, что в этом происшествии снова замешано волшебство.

Он дергал все время руку, стараясь ее освободить, но она была так крепко привязана, что все его усилия были тщетны. Правда, он тянул руку осторожно, боясь, как бы Росинант не сдвинулся с места. Таким-то образом, хоть ему и очень хотелось спуститься и сесть в седло, Дон Кихот должен был либо стоять, либо оторвать себе руку.

Стал он тут мечтать о мече Амадиса, против которого бессильны все заклинания; стал он тут проклинать свою судьбу; стал горевать об ущербе, который нанесет миру его отсутствие за все это время, что он проведет здесь зачарованным; стал он снова вспоминать возлюбленную свою Дульсинею Тобосскую; стал призывать своего доброго оруженосца; стал взывать к помощи мудрецов Лиргандею и Алькифе; стал молить свою добрую приятельницу Урганду заступиться за него. Когда же наступило утро, Дон Кихот пришел в такое отчаяние, что заревел быком, потому что уже не надеялся, что с приходом дня кончатся его бедствия. Ему казалось, что он прочно заколдован и что муки его продлятся вечно. Эта уверенность возрастала в нем еще и потому, что Росинант за все это время ни разу не шелохнулся, и вот, он думал, что суждено и ему и его коню простоять так, не пивши, не евши и не спавши, пока не кончит злое влияние созвездий или пока не расколдует его другой, более мудрый волшебник.

— Ну и что вы скажете на все это, Стелла Эдуардовна?

— Покажите руку?

— Вот. Смотрите. След до сих пор виден.

— Да. Причем очень четкий. На то, что вы сами отлежали так во сне кисть, не похоже. Кажется вас действительно за руку привязывали.

— Я уже у врача был. Ключица повреждена. Правда, не очень серьезно.

— А вы сомнамбулизмом не страдали?

— Это лунатики, что ли?

— Да.

— Они там что-то во сне делают, а, проснувшись, не помнят, верно?

— Приблизительно так.

— Лунатики — психи, а я нормальный. Нет. Не страдал. И никто в моем роду этим отмечен не был. Поясните мне лучше, Стелла Эдуардовна, в чем смысл моего кошмара? Раскройте его так называемую литературную основу.

— Как я уже сказала Вам, Леонид Прокопич, мы имеем дело с 43 главой из первой части романа «Дон Кихот». В этой главе бедного идальго две дамы ради, как сейчас говорят, ради прикола с помощью уздечки подвешивают за руку. Сам же Дон Кихот стоит ногами на седле. Как видите: полное совпадение с вашим сном. Он стоит и боится, что его Росинант решит сдвинуться с места.

— Да. Я нечто подобное во сне и видел. Вот он и след на руке остался. А к чему все это?

— Пусть теперь наш консультант Сторожев Вам все и объяснит.

— Пусть, — согласился издатель, потирая больную руку.

— Уважаемый Леонид Прокопич, я в свое время посещал лекции известного московского профессора Ляпишева. И он как раз довольно странным образом разбирал именно эту сцену из романа, случившуюся с Дон Кихотом на постоялом дворе, в которой дочь хозяина упомянутого уже постоялого двора и служанка по имени Мориторнес ради смеха на всю ночь привязали сумасшедшего рыцаря уздечкой к дверному засову.

Если хотите, мы можем на вашем компьютере прямо сейчас услышать его объяснения.

— Валяй.

Сторожев вставил диск и через короткое время в комнате зазвучал замогильный голос Ляпишева: «43 глава всем хорошо известна. Она дурашлива и весела. В ней чувствуется отголосок карнавала, традиционных розыгрышей»

— Ничего себе розыгрыши, — вставил Безрученко. — Я до сих пор в себя прийти не могу.

— Но розыгрыш — лишь внешняя сторона дела, — продолжало доноситься из динамиков. — Перед нами довольно странный текст. Это и роман и не роман одновременно. Это странное собрание случайных, плохо связанных между собой событий, непосредственно взятых из жизни автора и объединенных лишь одним вдохновенным безумием главного героя. Безумием, которое граничит с необыкновенной мудростью.

Но и этот главный герой, по моему убеждению, не выдумка, а реально существовавший человек, скорее всего, доблестный воин благородного происхождения, которого предположительно звали Алонсо Кихано. Настоящего имени сейчас, пожалуй, и не восстановить. Кстати, имя Дон Кихот — это и не имя вовсе, а что-то вроде клички. Qvixote дословно значит та часть доспехов, которая защищает бедро и чресла.

Первое, что поражает в этой книге, так это то, что она совершенно ни на что не похожа. Возьму на себя грех и выскажу кощунственную мысль: роман «Дон Кихот» очень плохо и неумело написан. Я бы даже сказал небрежно. В этой самой знаменитой книге всех времен и народов существует огромное количество несостыковок, несуразностей и прочих вещей, которые недопустимы даже в романе средней руки, не говоря уже о столь великом и значительном произведении, с которым мы и имеем дело. Не буду вдаваться в подробности и перечислять все нелепости, которые можно встретить в романе о рыцаре печального образа. Всему, как говорится, свое время.

По большому счету «Дон Кихот» — книга «сырая», она словно требует окончательной редактуры. Более того, создается впечатление, будто этот великий роман продолжает находиться в процессе написания, в процессе становления, и каждый, подчеркиваю, каждый может принять в этом творческом процессе самое непосредственное участие.

Начнем с того, что у этой странной во всех отношениях книги нет в прямом смысле автора. Сам Сервантес выдает себя за переводчика, называя подлинным создателем текста некоего мавра Сида Ахмеда Бенинхали. Бенинхали переводится с арабского как баклажан. Это не имя, а кличка. Мавр в испанской народной традиции воспринимается как лжец, а вся история названа между тем правдивой.

Но противоречия и несуразицы на этом не заканчиваются.

Всем известно, что «Дон Кихот» начинали создавать как пародию на рыцарские романы. Но это одновременно и пародия, и попытка обновления старого жанра, попытка влить в старые меха новое вино. Автор «Дон Кихота», как Колумб, плыл в Индию, а открыл Америку: хотел реформировать рыцарский роман, а наткнулся на нечто новое, еще никому неизвестное.

Итак, автор пародирует слог этих произведений, издевается над нескончаемыми приключениями, всячески подчеркивает вред необузданной фантазии, забывающей о действительности. Автор, кто бы он ни был, показывает, как книги убивают последнюю связь с живой действительностью, как они заслоняют жизнь, заменяют ее галлюцинациями. Нас предупреждают против рабского отношения к книге, против тех фанатиков и маньяков, образ которых беспокоил еще Анатоля Франса. «Любители чтения книг, — говорил Франс, — подобны потребителям гашиша. Тонкий яд, проникающий в их мозг, делает их нечувствительными к миру действительности и отдает их во власть чарующих и ужасных фантомов. Книга — опиум Запада. Она пожирает нас. Настанет день, когда она всех нас сделает библиотекарями — и тогда все будет кончено».