Евгений Жаринов – Библиотека Дон Кихота (страница 27)

Даже членовредительство оказалось на руку: спрос на книги Грузинчика взлетел до небес. Получилось что-то вроде очень удачной рекламной кампании.

Но Леонида Прокопича при таком радужном раскладе продолжал мучить один вопрос: сможет ли Грузинчик писать и дальше? Рука — дело не шуточное! Понятно, что при современных технологиях для писателя отсутствие послушной правой руки — не проблема. Есть секретарши, есть компьютеры, есть диктофоны. Но Грузинчик упрямо продолжал писать исключительно перьевой ручкой. Причем, об этой ручке ходили всяческие там легенды. Поговаривали, что это был некий антикварный «Montblanc», который подарил писателю еще в студенческие годы какой-то полусумасшедший профессор, а ему, профессору, в свою очередь, отдал это стило немецкий солдат еще во время войны. Отдал с какой-то особой чуть ли не магической целью и с соответствующим заклинанием.

Вдруг заклинит? Вдруг произойдет какой-нибудь сбой в сознании — и тогда все: курица перестанет нести золотые яйца! Абгемахт! Что называется. Мало ли что на подсознанке у этого Грузинчика со старым «Montblanc»-ом завязано? А вдруг руку назад пришьют неудачно? Вдруг Грузинчик свой «Montblanc» больше правой назад пришитой рукой взять не сможет? Главное, почерк, прежний почерк уж точно не восстановить. А почерк — это как идентификация личности. Об этом Леонид Прокопич специально у психологов консультировался.

Конечно, можно прибегнуть к услугам литературных негров. Пусть себе пишут вместо настоящего автора. Но слишком уж самобытен оказался этот Грузинчик. Просто так под него не подделаться. В этой самобытности вся сила. Она-то и приносит успех. Стелла это сразу почувствовала, а в интуиции секретарше никак не откажешь. Самобытность Грузинчика сравнима лишь с букетом очень дорогого вина, бутылка которого может стоить неимоверных бабок. Здесь все очень зыбко. Нарушь этот баланс — все рухнет. Так или приблизительно так любила рассуждать Стелла по поводу этого самого Грузинчика. И Леониду Прокопичу оставалось только соглашаться со всем этим бредом. А куда денешься — бабки, с ними не поспоришь. Самобытность, значит самобытность — и все — якшис, что называется.

Но откуда бралась эта чертова самобытность, не знал никто. Наверное и сам Грузинчик не понимал ее природы. Может быть, та самая ручка «Montblanc» и была причиной. Как знать? Ручка-то с историей, как утверждала та же Стелла, наверняка, довоенная, с золотым пером, пережившая не одного хозяина. Со временем этот «Montblanc» сумел, как сейчас принято говорить, превратиться из простого предмета быта в самый настоящий артефакт. Что это такое, Безрученко представлял себе довольно смутно. Но он доверял Стелле. Артефакт так артефакт. Наверное, это что-то вроде талисмана. Леонид Прокопич как-то попросил Грузинчика показать ему свое сокровище. Грузинчик с неохотой достал «Montblanc». Ручка как ручка. Черная с золотым клипом и широким золотым кольцом на колпачке. Правда, очень толстая, а на колпачке — шестигранная звезда. Грузинчик пояснил, что эта звезда символизирует шесть ледников, которые расположены на знаменитой вершине. И чего по этому поводу с ума сходить — не понятно? Таких артефактов в любом бутике накупить можно. Безрученко сам видел подобные стило, и даже лучше, в «Duty-free» в Шереметьево. Но Грузинчик запал именно на этот. С этими чудиками-писателями всегда так. У них в голове тараканы давно завелись. Стелла их очень хорошо понимала с их тараканами. Она была помимо секретарши что-то вроде переводчика, переходя каждый раз с языка тараканов на нормальный, человеческий. И слава Богу! Потом по каталогу Безрученко пробил этот самый артефакт Грузинчика, его талисман, без которого он, писатель, был как без рук. При изготовлении «Montblanca» Грузинчика использовали органические смолы тропических растений и золото в 14 карат 585 пробы с обязательными платиновыми прожилками на широком, плоском, как лопата, открытом пере.

С помощью этой волшебной палочки, по собственному признанию Грузинчика, он и добывал свои тексты, словно выкрадывая их из далекого прошлого.

О том, как профессор Воронов пишет роман о самом себе

…или как Роману надоело быть только Романом,

и он захотел стать реальной жизнью.

Последнее время профессору Воронову понравилось проводить зимние студенческие каникулы в Турции в районе Кемер. Он знал, что приблизительно 80 % всех античных развалин находится на территории этой страны и лишь 20 % принадлежит Греции и Италии.

В горном районе Кемер античность эллинистической эпохи давала знать о себе повсюду. Турки относились к этому факту равнодушно. Раскопки велись лишь на месте знаменитой Трои и еще кое-где.

Кемер и конкретно село Чамюва (Сосновое гнездо) вниманием специалистов и туристов избалованны не были.

Уже два года подряд Воронов со своей женой Оксаной в самом конце января — начале февраля ездили в один и тот же пятизвездочный отель, продающий туры зимой по демпинговым ценам. Этот отель находился на берегу Средиземного моря, у подножия горного хребта, вершины которого в это время года были покрыты снегом.

31 января. Температура 20° по С. Светит яркое солнце, море не грозно накатывает на прибрежную гальку, под ногами лежат груды мусора и спелые, слегка подгнившие, апельсины. Время урожая. Оранжевые шары валяются повсюду.

— Не надо! Брось! — возмутилась жена.

— Зачем бросать? Они спелые.

Привкус гнили, правда, присутствовал. Но в этом привкусе и заключалась вся прелесть. Он был созвучен тому нарушению нормы, общепризнанных правил, которые и определили бегство Воронова из заснеженной, пораженной холодом Москвы, сюда, к подножию магической горы, к морю, апельсинам, солнцу, теплу, свободе.

Несмотря на предостережения жены, профессор принялся с жадностью есть именно ту мякоть, которая и отдавала слегка гнильцой. Свежие безупречные апельсины он сможет попробовать и в отеле. А вернувшись домой, наестся ими вдоволь в Москве, в городе, где нет и не может быть таких горизонтов: одни крыши домов, зачастую серое бесцветное небо, как будто перед самым твоим носом тебе нарочно закрыли некую перспективу, на фоне которой вот-вот должны были начать происходить чудеса. В городе можно было есть апельсины и без легкого привкуса гнили. А здесь надо было поднимать оранжевые мягкие шарики прямо с земли, обильно смоченной морским прибоем, снимать пальцами тонкую шкурку, разбрызгивая сок в разные стороны, ломать дольки, с трудом рвущиеся на волокна, а затем где-то в полости рта ощутить самый настоящий взрыв такого ни на что непохожего апельсинового вкуса, сдобренного легкой гнильцой.

— Добро пожаловать в Кемер! Добро пожаловать в Фазелес, в мертвый город, которому совсем недавно исполнилось каких-то 2,5 тысячи лет. И рваные, неправильные апельсиновые дольки тают, тают у тебя во рту, и солнце, сумасшедшее, жаркое, кажется, от этого вспыхивает еще ярче, море, радуясь, что ты не выплюнул, не отшвырнул этот слегка подгнивший плод, с еще большей радостью накатывает на берег, приветствуя тебя, и лишь гора со своей снежной вершиной таинственно нависает над тобой, готовая вот-вот закрыться облаками: мол, посмотрел и довольно, на первый раз хватит, незнакомец, съесть наш апельсин с гнильцой — это лишь начало, и оно еще ничего не значит, прощай. И облако, действительно, прямо на глазах скрывает вершину.

— Оксана! На попробуй, — протягивает он жене остаток апельсина.

— Не хочу. Несвежий.

— Ты только попробуй, попробуй, ну.

И жена сдается: берет из его рук апельсин, пробует и понимает все.

И гора, словно на секунду отбросив облако-покрывало, жадно смотрит на его женщину: попробует или нет. Готово. Попробовала. И море с еще большей радостью накатывает на берег, солнце вспыхивает еще ярче, и тогда мыс с правой стороны освещается так, что ты уже не можешь оторвать от него взгляда. Ты еще ничего не понимаешь, но тебе уже сказали: идти надо туда, направо, вдоль пустынного пляжа, вдоль целой череды опустевших отелей, которые являются лишь слабой китчевой декорацией города мертвых, идти надо туда, к мысу, направо. Там ждут. «Любовь к трем апельсинам!» — взорвалось в профессорской голове. К трем цитрусовым рыжим шарикам с гнильцой! Их и возьми в дорогу! Подбери у себя под ногами и иди. Никто не знает, откуда взялись на пустом, потому что не сезон, пляже эти фрукты. Ни садов, ни деревьев поблизости. Одно море и горы. Может быть, потому они и с гнильцой, что не росли, как все, на ветке. Может быть, их выбросило на берег море?! Может быть, разбитая о рифы греческая трирема освободила, наконец, свой трюм и оттуда, со дна, как бесшумный взрыв, всплыли эти волшебные, эти гнилые апельсины и подкатились только к тебе, только к твоим ногам по приказу волшебной горы, молчаливо возвышающейся у тебя за спиной: «На — ешь, а потом иди!»

Но мыс в первый день прилета показался им таким далеким, что добраться до него просто не было ни сил, ни времени. Словно уловив их настроение, солнце тут же скрылось за облаками. Сделалось пасмурно и захотелось вместо мыса бежать по направлению к отелю. Все-таки зима.