Евгений Южин – Угол (страница 24)

Пропищал планшет, Ана тут же вскочила, из чего я сделал вывод, что она и не спала. Когда через некоторое время она сменила меня, я вновь занялся навигацией — это время осмысленной деятельности приводило меня в чувство и возвращало ощущение собственной значимости. На этот раз наш прогресс стал более заметен, хотя до половины маршрута было еще очень далеко. Напоследок осмотревшись — полоса серой облачности на горизонте развернулась параллельно нашему курсу и висела далеко на севере, немного расширившаяся — я убедился, что мир вокруг не меняется, и отправился валяться на одеяле, восстанавливая нывшую спину. Самое удивительное, что я вновь уснул.

Писк таймера смутил меня — было чувство, как если бы я нагло дрых, пока слабая женщина рулила танком и отбивалась от наглых захватчиков. Я сел на одеяле. Солнце било прямо в лобовое стекло, и я обнаружил мое уцелевшее с Саутрима сомбреро подвешенным прямо над окном, оставляя лишь маленькую щель снизу.

— Ты стал храпеть, дорогой! — приветствовала меня явно скучающая девушка.

— Неправда и наглый поклеп! Если бы я храпел, то сразу бы проснулся от этого.

Быстро управившись с водными процедурами, я сменил застонавшую, когда она вставала с кресла, Ану и, сдвинув сомбреро на потолок, осмотрелся: океан сверкал солнечными зайчиками, дневной свет за окном налился сочной оранжевой зрелостью — день клонился к вечеру. Справа, параллельно нашему курсу, немного в отдалении висело толстое облачное покрывало, под которым таилась тьма. Над ним, еще дальше, вырастали высоко в небо красивые горы облаков, сверкавшие на солнце, как сказочные замки. Некоторые из этих замков пугали своими масштабами, но пока еще держались вдалеке. Облачный фронт казался безобидным под ярким светом солнца, тем более что он тянулся параллельно нашему курсу, но я насторожился. Мы не трансатлантический лайнер и не сможем перелететь над штормом. Даже если ветер, дождь, молнии, град и турбулентность не настигнут нас, лететь нам придется, что называется, по приборам, без малейшей надежды сориентироваться. Если мы вляпаемся в дождь на подходе к островам, то придется идти очень низко под облаками, чтобы заметить нашу цель. А такой полет очень напряженный и изматывающий — не говоря уже о риске аварии. Кроме всего прочего, наш самолет не сможет сопротивляться ураганному ветру, и где в результате мы можем оказаться — бог его знает. Дополнительной пикантности ситуации придавала надвигающаяся ночь. К моменту, когда меня сменит Ана, она уже будет должна вступить в свои права, а в полной темноте мы еще более беззащитны перед непогодой — мы даже не сможем попытаться облететь ее, так как ничего не разглядим, пока не будет поздно.

Порадовали замеры — мы преодолели половину пути и немного больше. Теперь весь полет ощущался как собственный чувственный опыт — пролетел половину, значит, еще столько же вахт и перекусов, и мы будем на месте. Было довольно жарко — видимо, солнце, бьющее через лобовое стекло, нагревало салон, и я стал набирать высоту. На пяти тысячах воздух стал ощутимо прохладным, Ана позади заворочалась и накрылась одеялом, край облачности вдоль которого я шел, опустился, и стал хорошо виден вздымающийся вдалеке огромный облачный столб с плоской стертой вершиной, уходящий высоко в темнеющее небо. Он как будто задевал своей вершиной за потолок мира, отчего та стиралась широким белым блином, размазанным хвостом, тянущимся за стремительно несущимся на восток исполином. К счастью, встреча с ним нам не грозила.

Неприятности начались ближе к концу моей вахты. Солнце нырнуло за облака, сразу же упали сумерки. Край облаков опасно приблизился, и что хуже, я обнаружил впереди по курсу еще одну темную полосу — облачность впереди резко забирала к югу. Основной шторм остался к этому моменту позади, башни, торчавшие над основным слоем, слились в невнятную высокую облачность, а барьер, пересекавший наш путь, казался еще более скучным и невысоким. В любом случае уходить ночью далеко на юг, пытаясь обогнуть препятствие, не зная, что происходит там, я счел неразумным. Понадеявшись, что, кроме полета в облаках, нам ничего не угрожает, я решил оставаться на выбранном курсе, а так как лететь предстояло ночью и в темноте, то, возможно, мы и не заметим ничего.

Пяти тысяч не хватило, чтобы идти по верхней кромке — почти сразу же мы врезались в серое мельтешение тумана, самолет затрясся, воздух, поступающий из-за борта, резко похолодел. Я наклонился и перевернул активное ядро на климатической системе — теперь чебурашка в ведре, обдуваемая воздушным потоком, нагревалась, заодно нагревая и поступающий в кабину воздух. Наружная, видимая из кабины, сразу же покрылась изморозью и потихоньку стала обрастать снегом. Стремительно темнело. Проснулась Ана, хотя таймер еще не сработал. Девушка подошла ко мне и всмотрелась в серую мглу за окном.

— Будем меняться?

— Время не вышло. И я хочу привыкнуть к этой мути. Понять, можно ли в ней существовать. — Я посмотрел на напряженно всматривающуюся во мглу скелле. — Впереди вся ночь, успеешь еще насидеться. Поужинаем?

— Я не хочу. Но тебе сделаю. — Она вернулась назад и спросила: — Орешек свой будешь?

— Нет, спасибо. Он меня бодрит, а я бы поспал.

— Как хочешь.

Самолет тряхнуло, как если бы он налетел на бордюр. У меня на мгновение возникло чувство, что мы летим боком, потом тряхнуло еще раз. Кажется, спокойно поесть не удастся.

Ана оставалась невозмутимой. Способность скелле сохранять самообладание меня потрясала — весь мой опыт общения с женщинами утверждал, что выдержка и хладнокровие им не свойственны от природы, хотя подозреваю, что в отсутствие рядом мужчины женщины ведут себя иначе, чем при нас. В такие моменты я сильнее всего чувствовал, что скелле — не та, кем кажется. Мне казалось, что рядом со мной подлинно инопланетное существо, лишь иронией судьбы обличенное в прекрасный облик.

Очень быстро стало совсем темно. Машину потряхивало, Ана зажгла небольшой фонарик над планшетом. Темнота сгустилась еще сильнее — лобовое стекло превратилось просто в бесполезную деталь интерьера. Бледный свет над планшетом, силуэт Аны рядом, и ничего больше, кроме привычного гула обшивки.

Наш самолет не использовал воздух в качестве опоры — у него не было крыльев. Мне стало интересно: что могло так трясти его в облаке? Я немного сбросил тягу, и тряска действительно уменьшилась. Вот только было непонятно, как при этом изменилась скорость относительно океана. Не хотелось бы в буквальном смысле стать унесенным ветром.

Тряска утихла, я вновь вернулся к крейсерской скорости, машину болтало по курсу, но умеренно, и я начал привыкать к такому полету в полной темноте. Когда я уже собирался поменяться местами с Аной, появился новый звук — слабое потрескивание и постукивание, как если бы насекомые стучали по лобовому стеклу. Но во-первых, насекомых на планете нет как явления, во-вторых, какие насекомые на четырех с половиной тысячах метров над океаном?

— Ань, ты слышишь? — все, что успел я произнести.

Обшивка и лобовое стекло зашипели, как если бы угодили под пескоструйную обработку. Мы буквально ворвались в парящий внутри облака мелкий снег или град. Нагреватель перестал справляться — струя холодного воздуха ударила по ногам. Минута, и захотелось укутаться потеплее, вспомнился далекий земной опыт — в мягком климате Мау теплая одежда не водилась как класс.

Я направил машину вниз. Запищал таймер, призывая на вахту Ану, которая и так уже сидела рядом невозмутимым монументом. Времени на кабинную суету не было — надо было закончить маневр. Несмотря на то что высота уже упала ниже четырех тысяч, воздух не теплел. Ана, держась за стенки в болтающемся самолете, сходила за одеялами, и мы укутались в них. Так же неожиданно, как началось, шипение стало быстро угасать, но не успел я обрадоваться этому, как что-то громко щелкнуло, затем еще раз. Я направил фонарик на стекло, и с замиранием сердца обнаружил две отчетливо видимые трещины в нем. Самодельная смола, очевидно, не выдержала столкновения с горошинами града. Раздался еще один звонкий щелчок, и прямо перед моими глазами, так что я вздрогнул от неожиданности, появилась новая трещинка и хорошо видимый округлый скол снаружи. Мало того, разглядывая с фонариком стекло, я обнаружил, что оно плотно покрыто сеточкой совсем мелких царапинок, так что было непонятно, можно ли будет увидеть хоть что-нибудь через него, когда снаружи посветлеет.

Самолет продолжал снижаться, и какое-то время, кроме болтанки, ничего не происходило, пока опять же неожиданно, как и в прошлый раз, машина не затряслась под ударами крупного града. Резкие щелчки по лобовому стеклу теперь сопровождались неприятным треском ломающейся смолы, из которой это эрзац-стекло было сделано. В какой-то момент, когда мне показалось, что мы уже миновали очередной обстрел, нас заставил вздрогнуть особенно сильный хлесткий удар. В стекле образовалась пробоина — небольшой участок растрескавшейся смолы раскрылся неровным рваным отверстием с острыми краями, торчащими в салон машины.

Высота уже опустилась ниже трех тысяч, и мы продолжали снижаться. Я сидел, напряженно сжавшись, ожидая в любой момент новых неприятностей, но какое-то время ничего, кроме мелких трескучих щелчков, не происходило. Затем щелчки утихли, но тут же, безо всякого перехода мы влетели в сильнейший дождь или что это было. Просто машина двигалась теперь в плотном потоке воды, гудя и сотрясаясь под ним. Через отверстие в лобовом стекле, как из форсунки под давлением, в кабину забил небольшой фыркающий, плюющийся и шипящий фонтан воды. Ана недовольно вскрикнула — вода била прямо на кресло, в котором она сидела.