Евгений Южин – Угол (страница 19)
Ана, ласково погладив капитана по плечу, отчего тот стал белее бумаги, удалилась с ним на бак, и я, с некоторым даже облегчением, остался контролировать ремонтников, ожидая ежесекундно жуткого предсмертного вопля капитана. Новоиспеченные авиационные специалисты в отсутствие скелле оживились, стали посматривать на приблизившийся берег и тихонько переговариваться. Пришлось крутнуть кристалл, зажатый в пальцах, и аккуратно приложить разрядом самого наглого и бесполезного моряка. Мычащее тело отнесли в трюм, на его место явился испуганный и молчаливый, зато работящий молодой матросик. Авиаспециалисты прониклись внезапным почтением к моей персоне, и берег больше не казался им таким заманчивым.
Наконец, им удалось поднять машину на временных опорах и заняться изготовлением сломанных деталей — благо на борту был запас самой качественной древесины. Посмотрев на то, что получалось у них вместо сломанной при жесткой посадке лыжи, я в который уже раз скорректировал самооценку, осознав, что мои навыки плотника и в подметки не годятся этим морячкам. Я решил поручить им переделать и вторую опору.
Матросы хмурились. Мое настроение, несмотря на изготовленную бледно-розовую, твердую как камень и на удивление легкую лыжу, тоже падало. Когда из-за надстройки появилась скелле без капитана, я немного напрягся. Отойдя от матросов, так, чтобы не отвлекать их от увлекательного занятия, спросил, мучаясь нетерпением:
— Ань? Ну чего там? Где капитан?
Та задумчиво мотнула головой:
— Плачет. Через полчаса очнется и приползет, — сказано это было без малейшего сочувствия.
— Помнится, я вот не плакал. Я орал как резаный.
Ана очнулась, посмотрела на меня и неожиданно погладила мою покрывшуюся короткой щетиной физиономию.
— Можно и тоньше работать. По крайней мере грязи меньше и криков нет.
Мне внезапно стало нехорошо — может, укачало, может, еще чего. Я сел на какой-то длинный ящик, стоявший вдоль стены рубки. Рядом опустилась моя скелле, и я почувствовал, что она еле держится. Обняв девушку, я погладил ее по волосам, как маленькую, так мне стало ее жалко в этот момент. Ана расслабилась, привалилась ко мне и заговорила:
— Это они. Капитан мало чего знает, но все же. Повитуха с ребенком сошли в Азуре, больше они ее не видели. Командовало всем то тело, что отдыхает сейчас в шлеме. Они получили новое судно и приказ следовать в Саутрим, сопровождать эту сестру. Все. Ну, про нашего ребенка все. А так он мне много чего интересного рассказал. Но это все больше папе будет интересно — семейные дела.
Неожиданно для самого себя я предложил:
— Может, прикончить его?
— Зачем? Я теперь все про него знаю, да и про экипаж этот. Теперь они наш актив. Как бы обставить все так, чтобы сестры их не трогали?
Ана оторвалась от меня и вскочила.
— А вот к этой гадине у меня вопросы посерьезней будут!
Но я на этот раз не собирался отсиживаться в стороне:
— У нас.
— Что?
— Вопросы к ней у нас. Я бы поприсутствовал.
Ана пожала плечами. Я поднялся тоже и показал на притихших испуганных матросов, с удвоенной энергией сооружавших вторую лыжу:
— Нам все равно ночевать здесь. Давай дождемся, пока они закончат, запрем их и займемся сестрой.
Ана мотнула головой:
— Мы теряем время.
— Ничего мы не теряем. Уже почти темно. До утра мы никуда не денемся — будем здесь куковать. Вот и побеседуем. Я бы еще и поел — живот уже крутит от голода. А тебе надо передохнуть хотя бы часик — скелле никуда не денется, — я кивнул головой на ее тело, лежащее на рундуке рядом с главной надстройкой. — Я тут за ней послежу. Шевельнется, сразу же дам по кумполу.
Ана поморщилась.
— Не шевельнется — я знаю, что делаю. Но я бы поела. Тебе принести?
— Мне бутерброд. Только ты нужный размер не донесешь! И орешка бы развести.
— Алкаш! — ответила по-русски моя скелле и отправилась на камбуз.
17
Капитан так и не появился. Мои ремонтники вели себя пристойно, и я позволил себе прогуляться на бак, проведать его. Сначала я сильно напрягся, не обнаружив его под навесом или поблизости. Но к счастью, быстро заметил какое-то шевеление в брезенте, уложенном вдоль борта большой скаткой. Капитан спал, свернувшись калачиком и закутавшись в складки материала. Мне даже стало на мгновение жалко человека, участвовавшего в похищении моего ребенка, — настолько напоминал он маленького мальчика, наигравшегося и свернувшегося калачиком в уютном местечке. Впрочем, не хотелось оставлять его без присмотра — оставалось надеяться на искусство Аны, заявившей, что теперь он не просто безопасен, но еще и чуть ли не полезен. Лично я очень сильно сомневался, что сестры позволят скомпрометированному экипажу, а тем более его капитану, продолжить службу — разве что в качестве обыкновенных моряков. Во всяком случае на Земле такого капитана поставили бы под наблюдение и отправили от греха подальше работать на малооплачиваемой и малозначительной должности до пенсии.
Вернулась Ана, груженная деликатесами из камбуза дипломатической яхты — все виды мяса, лохов, свежий хлеб, который кок, видимо, выпекал на ужин, отличная пастила, правда, сильно приправленная вкусовыми добавками и красителями. Мы не торопясь поужинали, наблюдая за слаженной работой пленного персонала и почти не разговаривая. Когда те закончили свою работу, солнце окончательно спряталось за горизонт, опустились густые сумерки. Мы разрешили работягам нагрузиться провизией и отправили их к товарищам — делиться впечатлениями и едой. Ана прогулялась на бак и вернулась в сопровождении бледного и потерянного капитана, которого мы сочли возможным отправить к остальным, — для нас что он сам, что матросы были отработанным материалом, неинтересными исполнителями, неспособными сообщить по большому счету ничего нового. Поимка сестры, которая к тому же оказалась прямо замешанной в нашем деле, — спасибо информации от капитана, была настоящей удачей.
Над безмятежным морем развернулся тихий уютный южный вечер. Горизонт на западе еще был еле видно подсвечен нырнувшим за него солнцем, а над головой уже переливались цветной светящейся пылью незнакомые звезды. У горизонта черепахой ползло, видимое только по ходовым огням, какое-то судно, яхта привычно переваливалась на почти незаметной волне. Ана зажгла неяркий фонарик и подвесила его напротив надстройки — палубу залил желтоватый свет, и ночь мгновенно захватила оставшийся мир, погрузив его во тьму.
Плененная скелле была еще не старой — Ана по каким-то признакам сразу же определила, что мы имеем дело с монахиней, давшей обет. Это была еще стройная женщина с вполне привлекательным лицом. Мне сразу же стало интересно, что могло подвигнуть ее на уход в монастырь, на принесение в жертву главного предназначения женщины — дарить миру новую жизнь. По напряженному поведению моей скелле я понял, что надо брать инициативу на себя — если она сорвется, то разорвет ненавистную похитительницу на куски. Поэтому когда разбуженная пленница после первого шока и безуспешных попыток напасть или освободиться наконец-то осознала свое положение и замерла, настороженно и хмуро рассматривая нас, я шагнул вперед и присел на заранее принесенный ящик напротив. Та, как мне показалось, испугалась меня — она вжалась в стену надстройки и уставилась в мое лицо, как если бы я был рептилоидом, а не человеком.
— Как тебя зовут?
Женщина завороженно следила за мной, за движением моих губ и не отвечала.
Я обернулся к Ане:
— Ты ей ничего не повредила пока?
Моя скелле мотнула головой:
— Еще нет.
— Если не хочешь, можешь не говорить. Но тогда не жалуйся! Ты понимаешь меня? — вновь обратился я к монашке.
— Понимаю, — наконец разлепила губы та. — Я пить хочу.
Я понимающе кивнул, но не сделал и малейшей попытки напоить ее.
— Так как тебя зовут?
— Ула.
— Ула, — покатал я на языке короткое имя. — Ула, у тебя дети есть?
Женщина уставилась на меня широко открытыми возмущенными глазами, затем резко выбросила, как выплюнула:
— Я приняла обет!
Позади шевельнулась Ана, взгляд пленницы метнулся, я посмотрел на мою скелле, призывая ту сдерживаться.
— Понятно. Ты сдохнешь, и после тебя никого не останется.
Ула дернулось было что-то ответить, но промолчала, по-прежнему испугано глядя на меня.
— Скажи, Ула, и ради чего ты дала обет? На что ты променяла свое естество? Великая жертва — ради чего она?
Я слышал, как шевельнулась Ана, но не отрывал взгляда от пленницы — почему-то мне в данный момент ответ на этот неуместный при этих обстоятельствах вопрос казался очень важным, важнее того, куда они спрятали нашего ребенка. Ула, до того напряженно смотрящая на меня, опустила взгляд, ее глаза метнулись в сторону, но ничего не ответила.
— Ула, честный ответ очень важен. У тебя есть шанс услышать правду от самой себя. Мало у кого это получается. Пойми, ты сейчас не просто пленная — неудачная жертва обстоятельств и переменчивости войны. Ты сейчас сидишь напротив родителей, потерявших едва рожденного ребенка благодаря тебе. Если в тебе не умерла женщина, то ты должна хотя бы догадываться, кто напротив тебя. И я сейчас говорю не о себе — я мужчина, человек с врожденной готовностью к смерти, я о матери, которая до сих пор не знает, даже кого она родила — мальчика или девочку. Мне кажется, что перед лицом такой силы надо проявить уважение и почтение к ней. То, что ты сейчас скажешь — ты больше никогда не услышишь, даже во сне.